Дарья Райнер – Мизанабим (страница 16)

Он был добрым. Строгим иногда, но к Сеоху относился не как к купленной вещи – по-людски. Не по-отечески, но этого мальчик и не ждал. Сам Дъюр говорил, что семья – дело лишнее. Жена и дети его только стеснят. Менять свободу путешествий на размеренную жизнь он не собирался. Раз в год возвращался в Виретту, публиковал пару научных трудов, посещал светские приёмы, на которых, по его словам, выглядел неотёсанным мужланом, передавал находки в коллекции музеев и снова уходил в море – к дальним островам. На недели или месяцы.

Он был картографом, археологом, моряком и любимцем удачи. Такие люди отличаются от прочих – даже Сеох в свои тринадцать это понимал. Они меняют мир.

«Я мост, понимаешь, – говорил ему мастер, сидя на ступеньках храма, привалившись спиной к колонне, усталый и вымотанный, но с широкой улыбкой на лице, – между нами и ними. Чтобы их не боялись, чтобы понимали…»

Он по-своему любил тамерийцев. Больше года прожил в одном из оседлых племён – ещё до выкупа Сеоха, до того, как они встретились на площади Талифы. Сын за отца не отвечает, но его продали за долги. После того, как повесили мать и застрелили отца. Показательная казнь. В назидание всем должникам и торговцам, ведущим дела с Янтарным Синдикатом.

При одном воспоминании Сеох покрывается гусиной кожей. Вряд ли на свете найдётся пара слов, столь же ненавистная ему. Однажды он вернётся в Талифу и всё станет по-другому, а пока… Память милостива. Он уже несколько месяцев спит без кошмаров. Ни криков матери, ни окровавленного лица Сеофа из рода Скаттеров, владельца антикварной лавки, которого весь город знал под именем Ската…

Сеох свернул на широкую мощёную улицу и отыскал аптечную вывеску. Звякнул колокольчик над дверью. Немолодой аптекарь с лорнетом на переносице и жидкой бородкой продал ему две склянки порошка и густую мазь в пузырьке, заткнутом пробкой. Сеох поблагодарил и расстался с тремя серебряными холами. Он взял их без спроса, но решил, что мастер поймёт. Ему нужна помощь. Судя по тому, как он бредил, не желая вставать с постели, это была вовсе не простуда, подхваченная на корабле.

Сеох знал, что не только укусы насекомых могут вызывать лихорадки, но и жгучие растения, и сама вода, текущая на островах. Но мастер Дъюр годами справлялся с этим, научившись обходить угрозы тропических рек и лесов стороной. Они были осторожны и всё же где-то допустили промах…

«Путь человеческий полон ошибок и нелепиц, – говорил Дъюр, глядя на волны, лижущие днище лодки. Он грёб легко, без устали. Вены вздувались на загорелых ручищах. – Без ошибок не бывает открытий: каждая к чему-то ведёт… Пусть даже не туда, куда ты хотел попасть изначально».

Сеох возвращался бегом. На поворотах и людных перекрёстках приходилось подтормаживать, чтобы не врезаться в чью-нибудь спину, не разбить склянки. И чтобы жандармы не приняли за вора. Некогда объяснять, если спросят.

Впервые за последние годы он решил, что боится. Чувствовал страх внутри, но не позволял ему прорастать. Пока рано.

Мастер поправится.

Сколько на его веку было трудностей? А теперь и вовсе обидно слечь, когда он исполнил мечту – добрался до Первого Храма.

☽ ⚓ ☾

По его пыльному лицу катились капли пота. Волосы спутались, прилипли ко лбу. В глазах Дъюра – зелёных, как заросли тагавы под ногами, – плескалось лихое, отчаянное веселье.

Его уже ничто не могло остановить.

– Ты веришь, а'конга? – Он называл его по-тамерийски, как старший младшего, «учеником». – Мы добрались! Будь осторожен и смотри под ноги, иди за мной след в след.

Но Сеох и сам ступал, едва дыша. Отводил от лица плести лиан и перешагивал каменное крошево ступеней. Первый храм был некогда величественным строением посреди джунглей. Под ногами тянулись плиты, испещрённые кругами и ритуальными рисунками. На колоннах были изображены «летописи» та-мери. Дъюр рассказывал ему Хранителях: о братьях и сёстрах, которым подчинялись стихии. Они правили мудро, и народ та-мери процветал, пока не случился Раскол.

И сколько бы имперские учёные ни твердили о смене климата и земной оси, солнце исчезло неспроста. Годы Тёмного Неба, как их называли та-мери, стали испытанием для всех. Одни рождались, не видя солнца за плотными тучами, другие умирали, не успев ощутить его тепла. И всему виной – Чуждый бог.

Тамерийцы верили, что обитаемые миры – Зубы в Челюсти великого прародителя, Ко'тар-меа-кату – «того, кто есть всё». Его тело – великий космос, безграничность. В то время как одни зубы растут совсем близко, соприкасаясь боками, другие выпадают от старости. Его Язык – ядро мироздания, откуда вместе со словом исходит сила, а Глотка – чёрная бездна небытия. Его слюна связует сущее – море-между-мирами, через которое их питает магия. Их общий мир когда-то откололся – лишился силы – и теперь медленно двигался навстречу Бездне. Зуб без корня.

Только восемь богов хранили баланс: для каждого из них у та-мери было имя. Даже теперь, скитаясь по Семи морям, они чтят мёртвых покровителей молитвой и ритуалами…

Девятый бог был чужаком, пришедшим из-за Моря. Ему удалось то, чего не смог сделать больше никто – проникнуть в отколотый мир извне. На этом месте Сеох, слушавший мастера Дъюра, хмурился: идея Моря-между-мирами сложна для понимания и часто ставит тупик белокожих – даже тех, кто изучает язык кочевников и полагает себя знатоком их культуры.

По легенде, Чуждый бог проглотил Луну, и богиня Лунных Вод, прекрасная Ху-Ману, ничего не смогла сделать, попав под чары чужака. А когда он пожелал забрать и Солнце, то гневный бог Чистого Огня, Ахи’Коре, спрятал его в небесных чертогах. Никто не пришёл ему на помощь, потому что семеро защитников – хранителей народа та-мери – спали вечным сном…

Сеох слушал предание как детскую сказку, и, как у всякой уважающей себя сказки, у неё было несколько концовок. В одних племенах говорили, что Ху-Ману предала братьев и сестёр, встав на сторону чужака; другие – верили в то, что хранители уничтожили друг друга, погрязнув в спорах. Малочисленный культ Чуждого бога утверждал, что он не желал власти слепо и не был жестоким безумцем. В своём стремлении к идеалу он хотел выйти за границы дозволенного. Доказать, что смертный человек может стать богом и ходить между мирами. Что ему доступно всё. Нет рамок – есть воля и выбор. Всегда.

…Сеох провёл ладонью по каменному столбу. Чуждый бог был изображён на нём странной химерой: наполовину человек, наполовину морская тварь с множеством щупалец вместо рук и клыкастой пастью. Между зубов находился тонкий серп луны. Волны укрывали пришельца до пояса.

Дальше шли неясные чёрточки – вокруг столба и до самой земли. Сеох не знал, что они означают. Быть может, лунные циклы, с помощью которых та-мери вели отсчёт времени.

– Не отставай. – Мастер оглянулся. Он стоял перед крыльцом, к которому сходились каменные тропы. Круги колонн охватывали храм не в произвольном порядке: их ряды напоминали лабиринт. Должно быть, та-мери шли по определённому пути – не напрямик, как белые пришельцы.

Они тоже были чужаками здесь. Могильщиками, потревожившими сон.

Сеох сглотнул. Принял из руки Дъюра факел и шагнул под каменные своды – всё равно, что в склеп.

☽ ⚓ ☾

Внутренняя прохлада лестниц заставляла спину покрываться мурашками. Сеох миновал пролёты один за другим. Удивительно, что не только гостиницы, но и жилые дома здесь были похожи: несколько этажей, разные хозяева. Отчасти Ласера напоминала ему Талифу, но там приходилось делить с соседями лишь улицу, а не коридор или балкон. Может, поэтому город был таким шумным. Люди спорили, ругались, мирились, пели под звуки свирели и барабанный стук, рыдали и смеялись в открытые окна, и всё это единовременно.

Но Сеох, на удивление, не уставал от шума. Он видел другую Ласеру: брызги фонтанов и яркую зелень, фруктовые сады, цветочные гирлянды… Талифе с её строгими, аскетичными линиями никогда не приблизиться к такому великолепию.

Он чудом удержался и не завернул по пути на ярмарку. Сначала – принесёт лекарства. Убедится, что мастеру не стало хуже в отсутствие ученика.

Сеох отпер дверь и поморщился. Тяжёлый дух стоял в комнате, нехороший. Занавески задёрнуты, на полу – россыпь осколков. Должно быть, хозяин хотел попить и выронил бутылку.

Сам Дъюр лежал у стены, под двумя одеялами. Грудь вздымалась и опадала; он хрипло дышал, ресницы подрагивали. Сеох опустил склянки с мазью и порошками на край стола – подальше, чтобы рука не дотянулась с кровати, не смахнула.

– Я сейчас, мастер, – сказал негромко, будто уговаривая, – потерпите.

И снова бегом по лестнице – вниз.

Взамен разбитой бутылки пришлось просить целую. Хозяину гостиницы он не сказал ни слова о болезни: если решит, что постояльцы заразные, выставит вон не раздумывая. Далеко он мастера на себе не утащит…

Воду набрал в дворовом колодце – чистую, холодную. А когда вернулся – размешал с порошком. Высыпал на глаз, сколько велел аптекарь. Кое-как напоил Дъюра. Тот фыркал и отплёвывался. Бормотал невнятно, бросая тамерийские слова.

Через полчаса его стошнило. Сеох, покряхтывая, вытащил из-под него одеяло. Напоил снова – просто водой. Растёр мазью горячую грудь. Подумал. Сходил к прачкам, сунув смятое одеяло в общую корзину. Вернулся. Сидел до позднего вечера на полу. Кажется, задремал, уронив голову на скрещенные руки.