Дарья Райнер – Мизанабим (страница 13)
– Ну, – хозяин хмурит седые брови, – а от меня чего?
Если бы не рубаха имперского кроя в цветах Клифова флага – белом и синем – его самого можно принять за тамерийца. Высокого и тощего, но крепкого, как весло, с кожей обветренной, задубевшей от времени и покрытой морщинами, с глазами пронзительными, как свет маяка, с голосом хриплым и резким, как скрежет пресловутых цепей в гавани.
– Сможешь посмотреть?
– Смочь-то смогу… – Пепел дёргает уголком губ, шевелятся белые усы. – Но разбирать будешь сам. Что вытянешь – всё твоё.
Скат кивает. Он не первый год знал смотрителя и его «лунное безумие». Видел, как это происходит. Пепел дал ему кров – ещё до встречи с Сомом, – когда Сеох остался без хозяина, брошенный на произвол… Забавно, что слово «судьба» вырастает из корня «суд». Жизнь дала ему этот остров, который Скат ненавидел. И всё же любил Пепла как второго отца. Или ворчливого деда. Жёсткого на словах и странного в действиях. Но семья даётся «по росту». Каждому своё.
Он садится на край топчана. Крутит в руках бутылку: за стеклом гремит, перекатываясь, галька.
– Чего скалишься?
Скат действительно улыбается под капюшоном.
– Вспомнил, как бросал такие в море… – Без камней, конечно, чтобы дальше плыла, но с посланиями, записанными на обрывках бумаги. – А где Мыш?
– Бездна его знает. Шныр похлеще тебя. Иногда наверху спит, если не стынет.
Мышу семь лет; он остался без родни прошлой весной, когда мамка вторыми родами умерла. Отец, говорит, капитаном был, «за море плавал». Правду от выдумки ещё не отличал, малёк лопоухий. Бегал на мыс, всё ждал чего-то. Порывался на судно торговое «зайцем» попасть, получил оплеух в порту. Неделю кровью кашлял, но Пепел его выходил, отпоил своими зельями, оставил у себя – как и Сеоха когда-то. Он не звал и не уговаривал – потому оставались сами.
Взять мальчишку с собой Скат не мог: слишком мелкий для братства. Они с Сомом это обсуждали, сидя на камнях, глядя на закат, как когда-то давно. Он покачал головой и сказал: «Пусть подрастёт». Но оба понимали: к тому времени, как Мыш перестанет быть обузой, их на острове уже не будет.
– Новые сокровища притащил? – Скат указывает на россыпь камней под окном. Цветная галька, раковины, смятый бумажный кораблик…
– Как и вчера, и позавчера… – Пепел гремит склянками в углу, у буфета. Там живут пахучие мази и снадобья.
Скат считает камешки: девять. Нечет. Разворачивает бумагу. На ней выведено угольком: «Кто найдёт – бирёт сибе». Чтобы желание исполнилось, нужно передать его по цепочке: получивший послание загадывает что-то своё и отправляет желание в мир. У детей всё просто.
– Готов держать? – Пепел зубами вытягивает пробку из бутылки.
– Всегда, – отвечает Скат уже без улыбки.
Он знает, что будет дальше. Смотритель выгнет позвоночник и запрокинет голову; уставится в потолок слепыми глазами и заговорит чужим голосом. Судорога пройдёт через минуту или пять, но за это время он расскажет о
Именно так старик называет место, куда попадал разум во время приступов.
Чуждый бог звал его.
Звал всегда.
Сколько бы времени ни проходило между припадками, Пепел к нему возвращался.
– Тебе страшно? – спросил как-то Скат, когда был помладше.
– Чего бояться? Он зовёт – я иду, – Пепел пожимал плечами. – Спасибо, что не бьюсь башкой о стены, как миноги.
Миножью хворь иногда списывали не на проклятие первых колонистов, а на Чуждого бога – те, кто верил в него. Таких было мало. Официально церковь Рассвета не признавала еретические культы и просто сгоняла бедняг в богадельни, где о них никто не заботился из-за страха подцепить заразу. Миноги – или бессловесные, как их ещё называли, – больше напоминали животных, чем людей. Мычали что-то невразумительное, шагали с крыш или бросались на родных, не узнавая. Отсюда и паника, захлестнувшая Клиф. Учитывая, что саму империю штормило бунтами, лекарство вряд ли скоро завезут на острова.
А Пепел… с ним было иначе. Он не боялся, но и кланяться не спешил. Относился к приступам, как иные относятся к шестому пальцу или родимому пятну.
Сухая ладонь сжимает пальцы. По жилистому телу старика пробегает судорога. Да, Скат сам его просил, но не чувствовал вины. Пепел иногда вызывал припадки намеренно. Может, думал, что лучше с кем-то, чем в одиночестве, а может, пристрастился к «лунным слезам», которые использовали шаманы та-мери для входа в состояние транса.
– Тысяча лестниц, – бормочет он отрывисто, проглатывая половину слов, стуча зубами, – и дальше, дальше… на север. Кто был без сердца, станет
Пепел судорожно выдыхает и садится, разжимая кулаки. Скат незаметно потирает руку.
– Сегодня быстро, – говорит он.
– Как есть, – смотритель одёргивает рубаху. – Получил что хотел?
– Не совсем.
– Что, предостерёг от напасти?
– Хуже. Дал указание, которое мне не понравилось.
Пепел облизывает губы, делает глоток из пожелтевшей чашки.
– Скажи… – морщится Скат. – Если
– Все мы ищем себе подобных, – отзывается смотритель. Ни разу за годы «лунной лихорадки» он его не видел. Никто не знал, как выглядит Чуждый бог, и потому его считали выдумкой. Очередной сказкой та-мери.
«Стань её раковиной, сохрани до полуночи…»
Полночь была не только временем суток, но и сезоном – как тут угадать?..
Он поводит плечами под курткой, раздаётся мягкий скрип кожи. Умбру не сохранил. А значит, и остальное не имело смысла.
– Ты сказал «беги прочь».
– Ну. Опостылел хуже селёдки, – он издаёт хриплый смешок. – И погаси лампу, когда будешь уходить. У меня есть пара часов до утра, хотя… Кому он сейчас нужен, а?
Маяк живёт по привычке. К гавани не подходят суда, порт Клифа никто не покидает.
– Раньше ведь как говорили: погаснет Маяк – настанут последние дни.
Старик повторяется. Бесприютный Сеох раньше слушал его сказки, обраставшие новыми подробностями, как днище баркаса водорослями. Но суть оставалась неизменной: огонь на остров Ржавых Цепей принесла одна из трёх Истинных – Элла. В день Второго Потопа, три сотни лет назад, когда начался Век-без-солнца, она зажгла путеводный свет. Смотрители с тех пор менялись, а перст Маяка по-прежнему тянулся к небу.
Уйти Скат не успевает.
Створка двери бьёт о стену. Залетает Мыш, взъерошенный, испуганный, едва не кубарем спустившийся по лестнице.
– Там враги! Ну, эти!.. Приплыли, – он хватается за рёбра.
– Щучьи дети… – выдаёт Пепел. Она стоит у окна, прижимая кулак ко рту.
– Что там?
Скат рывком пересекает каморку.
Меньше чем в миле от берега стоят имперские крейсеры. Хищные, с белыми носами, как у лисьей акулы. За ними – тяжёлый, закованный в броню дредноут. Настолько дикой кажется картина, что Скат не верит глазам. Казалось бы, какое дело кайзеру до эпидемии на одной из захудалых островов доминиона? Клиф и так закрыт, они не угроза.
Казалось бы…
Он ругается, завязывая концы капюшона. Когда думаешь, что хуже быть не может, судьба – или суд – спешит уверить в обратном.
– Вот что значит «беги прочь».
– Я должен вернуться к своим. Предупредить. – Скат оглядывается у порога. – Идёмте со мной!
– Зачем? Я слишком стар, чтобы бегать. А у этого, – он опускает ладонь на макушку Мыша, – ещё ноги коротки. – Маяк – наша крепость. Капитаны не бегут с кораблей, и я не сдвинусь с места. Удачи, Сеох.
Он выглядит очень старым на фоне светлеющего неба за окном.
– Береги себя.
– Свет не погаснет.
Скат ещё долго будет вспоминать его последние слова.
☽ ⚓ ☾
– Твоё последнее слово.
– Пас, – усмехнулся Скат, выпуская игральные кости из руки. Ему ни за что не выбросить двадцатку, а значит, он выбыл из раунда.
– Вот и молодец, шкет. – Тайл добавил несколько холов в банк. Старый удильщик пребывал в благостном расположении духа: он доволен и сыт. Ночлежка на окраине Латунного квартала пахнула спиртом и свежей выручкой. Торговец сведениями заключил неплохую сделку с кем-то из Внутреннего круга: подробности держал при себе, но сиял, как начищенный пятак, потому что нашёл постоянного клиента.