Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 18)
– Ну видите, я знаю. Я все-все знаю, – сказал он, довольный своим попаданием, и так настойчиво выделил это «все-все» и это «знаю», что Александра замерла.
Она подняла взгляд, пытаясь понять, в чем именно он пытается уличить ее. Она присмотрелась, но того неуловимого ядовитого блеска – блеска знания самой интимной тайны – в прозрачных глазах с набрякшими веками не мелькало. Он знал не все. И это давало надежду.
Кощей, тщательно наблюдавший за ней, чему-то коротко улыбнулся.
– Ну, молодой человек, вот перед вами я, царь Кощей, и вам предоставляется исключительная возможность просить у меня. Говорите, чего бы вы хотели.
От этой его улыбки, от довольства, от самолюбования и горделивой спеси у Александры сжались кулаки. Бояться такого вдруг стало обидно.
– Я бы хотел жизни и свободы для меня и моих товарищей.
Кощей легко отмахнулся:
– Ваши товарищи мертвы.
– Вашим приказом!
Кощей поднял брови.
– Ах вот что вас кипятит? Так они погибли бы и без моей помощи, мертвая сталь или живая – не все ли равно? Разве на войну идут не за смертью?
– На войну идут за победой.
– Вы имеете в виду – за славой? – разочарованно протянул Кощей. – Так я вам скажу, что вас всех наградили – посмертно. Теперь вы довольны? Ну? – Он хлопнул себя по колену. – Скажите лучше, отчего вы не едите? Разве вы не голодны?
В животе при этих словах тоскливо сжалось. И вправду, захотелось этих воздушных кремовых пирожных до зубовного скрежета, до странной, необъяснимой страсти. Словно не было во всем мире ничего прекраснее: божественный нектар, амброзия, пища богов – вот какие это были пирожные, только о них и думалось, только о них и мечталось, и что было проще – протянуть руку и…
Нет, нет, нельзя, борись, Александра! Гони чужие мысли из головы, а чужие желания из тела. У тебя крепкая воля, это папенька всегда твердил, вечно сетовал, что ежели тебе что втемяшилось в голову, никакими розгами не переубедить, так противься же чужому приказу, сражайся! Мысли о старом князе Волконском, несгибаемом князе в суворовских наградах, о добром, хоть и строгом отце в зеленом бархатном халате придали сил бороться. Вспомнилось теплое прикосновение рук, запах пороха и конского пота, хриплость смеха, свобода скачки…
– Ну же, берите, – подбодрил Кощей, перебивая дорогой образ. – Я ведь знаю, вы сейчас отдали бы жизнь за это пирожное.
Александра села прямее.
– Жизнь, но не честь.
– Честь, – хмыкнул Кощей, откидываясь на стуле, и добавил с удовольствием: – Шелуха. – Помолчав, он принялся дергать пропитавшийся кровью платок на ладони, и взгляд его заострился. – Ну да это все слова, а их мне довольно и от сына, поговорим о другом. Я буду с вами откровенен, корнет, у меня к вам дело. Три года я вел войну с чудовищем. Оно свело с ума мою жену, отобрало у меня царство, разграбило казну, убило тысячи солдат и принудило к унизительному миру. Но ему и этого оказалось недостаточно, теперь оно требует заложником моего единственного сына. У меня нет выбора – я вынужден отдать Константина ему.
Александра некоторое время молчала, пытаясь понять значение его слов, а поняв, загорелась.
– Я… я не могу… я не могу жениться.
Кощей влажно и болезненно рассмеялся.
– Вряд ли Иверия заинтересуется безусым корнетом, пусть даже и живым. Нет, от вас потребуется другое…
Раздалось мерное цоканье трости, и Александра сжалась, уже зная, кто сейчас покажется в дверях. Она не ошиблась. Мгновением позже Марья Моровна зашла в кабинет, подметая ковер подолом черной амазонки. Остановившись напротив кресел, она глубоко поклонилась.
Кощей повернулся лишь в полголовы:
– Достала?
– Да, оно со мной, – начала Марья Моровна, но замешкалась, заметив Александру.
Взгляд ее пронизывал, щупал, словно пальцами. Хотелось сбежать или, по крайней мере, крепче прикрыться.
– Показывай, этот не страшен, – отозвался Кощей. – Более того, именно он мне и поможет.
Марья Моровна склонилась к его уху и зашептала. Кощей молча выслушал, а кинув удивленный взгляд на Александру, негромко хмыкнул.
– Это дела не меняет.
Он махнул рукой, и Марья Моровна заметила платок на его ладони. Лицо ее тут же исказилось, она бросилась к столу и схватилась за графин с водой.
– Оставь, мне лучше, – сказал Кощей.
– Кто посмел? – рявкнула Марья Моровна, рыская глазами, и тут же с ненавистью уставилась на Александру. – Ах ты, живое мясо! – Она замахнулась тростью.
– Оставь, Мари. – Голос Кощея прозвучал свинцовым. – Оставь, я же сказал, что он мне нужен. Хочешь нарушить мои планы?
Немедленно опустив трость, Марья Моровна склонилась перед Кощеем.
– Прости меня, я только забочусь…
– Прощаю. Отдай мне, что ты достала, и иди.
Из поясного мешочка Марья Моровна вынула крошечную шкатулку, украшенную изображениями зайца и утки, но уходить не спешила. Дождавшись, чтобы Кощей подал руку, она бережно поцеловала выпирающие старческие костяшки, а потом и место, скрытое платком. Кощей терпел, и только самый уголок его рта тянулся книзу.
– Ну иди, иди, обсудим позже, – сказал он наконец, отнимая руку.
Когда Марья Моровна вышла, закрыв за собой двери, он подсел ближе.
– Итак, сударь, вы будете свадебным подарком. – Приложив перстень к крышке, открыл шкатулку. – Подарком с секретом. Вы прибудете в столицу вместе с моим сыном, а как только увидите императрицу… – большим и указательным пальцем он достал со дна хрустальное яйцо, внутри которого, переливаясь в прозрачных гранях, парила, словно подвешенная, тончайшая железная игла, – вы вонзите это ей в сердце.
Александра содрогнулась.
– Я не пойду на это!
– Ах вот как? – Кощей подался вперед и снова схватил Александру за шею, да так быстро, что она не успела отпрянуть. – Я мог бы оставить вас себе, – громко шепнул он в ухо, стискивая, перебирая пальцами под челюстью, – высасывать, брать вашу силу и греться… греться, пока в вас не иссякнет живое пламя… – Выдохнув холодным в висок, он добавил шершавое: –
Ужас всхрапнул, бросаясь в горло, голова колокольно загудела. Александра окаменела. Стало ясно: все, что она испытывала до этого, было не страхом, а так, вздором. Настоящий страх – вот он. Мерзкий, липкий, водит старческими губами по коже, тискает колено, берет грязным за трепещущее, беззащитное, парализует так, что ни двинуться, ни крикнуть. Грязной рукой забрался под броню и ухватил за тайное, личное, живое. Что угодно, лишь бы это прекратилось, лишь бы это исчезло! Слезы больно пролились соленым по гортани.
Игла неизбежно, словно топор палача, поднялась перед лицом. В дрожащем полусне Александра взяла ее онемевшими пальцами, не ощущая ни металла, ни ткани, и воткнула внутрь доломана.
– Вот и прекрасно, – сказал Кощей и, похлопав ее по щеке, откинулся на стуле.
Александра сидела, не в силах поднять взгляд. Смотрела только, как длинные узловатые пальцы развязали платок на ладони, а под ним, там, где еще недавно зияла рана, открылся тонкий бледно-розовый шрам.
– Дорога предстоит долгая и непростая, отправитесь завтра же утром, вместе с Константином и охраной. Имейте в виду, мой сын ничего не будет знать о нашем с вами секрете, да и о вашей маленькой тайне вряд ли догадается – и так это должно остаться, для его же блага. Я знаю, вы человек чести, и я положился бы на ваше слово, но все же лучше принять меры. Так что сейчас вы выпьете чаю, а как только съедите пирожное, уже не вспомните ни слова о том, что говорилось нами в этом кабинете. Ну же, сделайте милость, сударыня, – Кощей придвинул тарелку, – угощайтесь.
Александра зажмурилась. Сжала зубы, противясь чужой воле, пытаясь вспомнить отца, брата, дом, хоть что-то родное, что дало бы сил бороться… все виделось мутно, словно сквозь тину…
Пирожное было наивкуснейшим.
Глава 8
Прощальная записка чистого сердца
Утренние коридоры столичного дворца были темны и безрадостны. Ни отзвука ночного праздника, ни топотка, ни хихиканья, слышались только сосредоточенные шаги Петра и пофыркивание Елисея.
Вопреки ожиданиям, дорога их лежала не к императорскому кабинету и даже не в подземелья, а прочь, через черный вход, в мрачное зябкое утро, столь необычное для заката лета. Елисей, сосредоточенный и притихший, повел Петра вниз по мраморным ступеням, по дорожке белого песка и дальше в парк. Они прошли мимо фонтана в виде великанского трехголового змея, изрыгающего потоки воды на поверженного богатыря в золотых доспехах, а дальше зашагали вдоль живой изгороди, по обеим сторонам которой росли древние задумчивые липы и подстриженные шарами лавровые деревья. Под конец этой торопливой прогулки перед ними раскинулось серебристое озеро.
Тронутые дымкой, у деревянного причала покачивались узкие белые лодочки с шелковыми навесами; по кайме озера, словно оборки у юбки, колыхалась осока. Было пустынно. Несмотря на лиричность пейзажа, беспокойство холодило лопатки, передавалось с набрякшими сероватыми облаками, шепчущей травой и волнистой, будто покрытой хмурыми морщинами, водой.
У самого края причала, всматриваясь вдаль и держа руки за спиной, стояла Иверия, похожая в своей твердости на лакированного ферзя. Ветер перебирал подол черно-грозового редингота, и, глядя на строгую спину и гордую позу, Петр никак не мог отделаться от ощущения, что любое неосторожное движение опрокинет эту шахматную королеву в воду.