Дарья Промч – Мга (страница 4)
Они должны были поехать со Светкой на дачу к их общему другу Вадику, даже скинулись уже на выпивку, девчонки начали составлять новогоднее меню, как вдруг выяснилось, что двадцать девятого вечером загорелись леса возле деревни, где стоял старый дом Вадикова деда, а тридцатого не было уже никакого дома в помине. И вот Игги пришлось позвать Светку к себе, как бы он ни стеснялся своей старомодной, безвкусной, захламленной двушки. А теперь Светка никак не приходила, и ему казалось, что дело непременно в этой двушке и в этом подарке. В общем, новый желто-петушиный год не заладился с самого начала.
Как это часто бывает, Игги заботило совершенно не то, что должно было заботить, и уж точно не то, что по-настоящему обеспокоило через каких-то несколько часов. Новогодняя программа крутилась без звука: старые добрые (ну что уж там душой кривить – ни разу не добрые) лица чокались хрустальными фужерами, обсыпали друг друга золотистым дождиком, натужно изображали веселье. Всех их легко перекрывала широкая грудь Дядьваси в голубой, натянутой до предела рубашке. Телевизор стоял на тумбочке за Дядьвасей и отчаянно пытался с ним конкурировать, вспыхивая яркими, аляповатыми соцветиями. Время шло к полуночи, с морозного балкона перекочевало шампанское и стояло на столе уже без нарядной золотистой фольги, обернутой вокруг пробки. Мюзле. Игги собирал слова, как и положено поэтам, выписывал их в долгий бессмысленный ряд в кожаном блокноте и иногда фантазировал, что, если он когда-нибудь его потеряет, за ним в тот же вечер приедут из психбольницы два крепких несговорчивых медбрата. «Мюзле», – шепнул он Светке, та машинально кивнула и продолжила чистить мандарин. «Это называется мюзле». «Шампанское?» – Второй раз проигнорировать его было делом бесперспективным, он повторил бы третий. «Нет, эта проволока возле горлышка». – «И что мне теперь с этим делать?» – «Живи теперь с этим». Они часто подкалывали друг друга, и Игги даже подумать не мог, что со стороны их общение, балансирующее на тонкой грани между подростковой грызней и стариковским ворчанием, меньше всего напоминало воркование влюбленных. «Ох, Светочка, да не слушай ты его, он у нас воображуля», – мама явно примеряла на себя роль свекрови и пыталась себе в этой роли понравиться. Игги не помнил, кто сделал погромче, не помнил, как шампанское разлилось по бокалам, как все приготовились считать до двенадцати и кричать «ура», хорошо запомнил он только одно. Звериный, багровый ужас, обдавший его напористым кипятком, выкинувший на обочину, так за шкирку выкидывают из магазина случайно забредшего котенка. «В этот трудный час…» – Игги слушал и чувствовал, что сердце пульсирует в горле ровно так, как пишут об этом в бульварных романах. «Мы все должны объединиться, должны сплотиться…» Мама прибавила звук, Дядьвася встал и открыл, наконец, обзор: в телевизоре всё плавилось и дымилось, капало горящей лавой, стекало огненным ручьем. Люди прыгали из окон, пожарные вертолеты кружили над черными, безжизненными полями. Кадры сменяли друг друга, но всё равно сливались в единый плавкий желто-оранжевый суп. «Нам никто не поможет, если мы сами не поможем». Тетя Света начала истерично раскладывать оливье, Светка под столом схватила Игги за колено. «Чрезвычайным комитетом было принято решение блаблабла». «Это не коснется научных сотрудников, аспирантов, лиц, чьи прямые родственники уже участвуют блаблабла».
«Игнаш, пойдем-ка со мной покурим». – Дядьвася теребил в руках помятую мягкую пачку. Они вышли на балкон, и Игги обескуражила беспросветная тьма и такая же беспросветная, невообразимая тишина. Ничего не пыхало, не разрывалось, не освещало нарисованные под копирку на ландшафтном листе пятиэтажки. Игги вспомнил, что салюты запретили, изъяли из продажи еще в ноябре, а незадолго до самого праздника всюду появились билборды с перечеркнутыми жирным красным крестом петардами и подписью: «Еще не наигрался?» Игги никогда не курил дома и сейчас был искренне благодарен Дядьвасе за мужскую спасительную солидарность.
– Что теперь будет? – спросил Игги и почувствовал себя несостоятельным напуганным ребенком.
Дядьвася выдал ему первую прилюдную самостоятельную сигарету.
– Страшно теперь будет… – Он затянулся и сощурился от дыма, зависшего около его лица. На подоконнике под магазинным пакетом дозревала селедка под шубой, из открытого окна подуло, и пакет ответил ветру тихим шелестом. – Тебе надо про мать подумать, ты у нее один.
– Как подумать? В смысле, что делать-то?
– Решим, что делать, погоди суетиться. Может, к тетке моей тебя отправим, у нее муж егерь, они в лесу живут.
– Но леса же горят.
– Лесов много, все не сгорят.
Игги впервые, наверное, за всю жизнь столкнулся с настоящей, неподдельной беспомощностью, и Дядьвасины ответы делали эту встречу только четче. Беспомощность была выпуклой, осязаемой, нахальной. Она деловито рассматривала Игги, вслух размышляла, на что он сгодится и как бы его получше применить. Игги хотел зацепиться за что-то вовне, чтобы избавиться от этого мутного, тягомотного состояния, но на балконе цепляться решительно было не за что. Засолки в пузатых банках, деревянные полки, доверху забитые всевозможным хламом, старые облезлые лыжи в углу, там же примитивная палочка, которую они раздобыли в год, когда мама сломала ногу. Игги не понимал, зачем всё это хранится здесь. Вот та же палочка – чего она ждет? Нового перелома? Ветер был хороший, зимний, он с легкостью возвращал весь пепел, слетавший с сигареты вниз, в пустынный двор, обратно.
– А остальные? Вадька, Тоха? Их заберут?
– Может, и заберут. Надо же как-то поднапрячься и задавить уже эту заразу.
Никакую заразу Игги давить не хотел, он хотел дочитать список литературы для поступления и написать сильную, крепкую подборку, которая не оставит даже маленького шанса, что его не примут и на этот раз. Он хотел собрать денег на машину и поехать со Светкой к морю летом. Лежать в палатке на берегу по ночам и дышать Светкиным вкусным ванильным запахом, не искать больше мест, где притулиться на полчаса, не выгадывать, когда ее мама уйдет на вторую смену, а отец еще не придет. Не вымаливать у мира немного, с пригоршню, времени, чтобы судорожно стянуть с нее узкие, стеснительные джинсы, стащить под ее заливистый хохот футболку, повозиться, но справиться с лифчиком, уткнуться лбом в то укромное место между грудей, которое пахнет всегда сливовым плодоносным деревом и сливочной карамелью одновременно. Игги хотел записаться на бокс и возмужать в харизматичного, привлекательного поэта. Хотел выбраться на поэтическую читку в столицу и там произвести такой фурор, чтобы все перешептывались: «Кто он? Где его почитать?» Игги хотел, наконец, черную длинную парку с мехом енота и заменить шатающуюся пломбу в левом верхнем клыке. Если хорошенько поковыряться в голове, Игги наверняка хотел чего-то еще. Чего он точно не хотел – это сменить слесарную форму на пожарную, разматывать шланг, бежать с ним, лезть по приставной лестнице в какое-то безнадежное здание. Он не хотел, чтобы судьба, не так давно передавшая пульт управления в его руки, отбирала его сейчас так, будто бы он не справился. И чтобы делала ему настоящую, трагическую биографию большого поэта – тоже не хотел.
– Пойдем? – Дядьвася выжидательно стоял в спальне, придерживая балконную дверь. – Только селедку захвати.
Игги вернулся к столу с шубой в одной руке и окурком в другой. Мама выхватила окурок и зачем-то швырнула его в пустую салатницу, тот начал вальяжно погружаться в майонез. Остаток вечера он запомнил плохо – по телевизору снова плясали те же недобрые лица, теперь они казались ему насмешкой, живым контрастом, нарочной издевкой. Мама разлила по кухне корвалол, он уже знал, что травянистое сердечное средство называется именно так. Праздник у них в эту ночь украли. Все хаотично обсуждали новости, возмущались, подбадривали, снова возмущались – и только Игги понимал, что они боятся. Понимал это особенно хорошо во многом потому, что боялся сам. Ничего не было понятно, и от этого казалось, что неопределенность носит абсолютно демонический, непотребный характер. Будут приходить какие-то вызовы, типа повесток, и надо явиться в пожарную часть не позже, чем на следующий день. Людей нужно много, но сколько конкретно – никто не говорил. Будут сформированы отдельные бригады, всех обучат, всех оденут. Никакого особого риска, но как такое может быть, чтобы его не было? Светка молола какую-то чушь о том, что никто никуда не пойдет, что люди сейчас поднимутся и встанут стеной, лишь бы никого не забирали, тетя Света, в свою очередь, сердилась на тех, кто якобы поднимется и не пойдет, потому что сила нации именно в том, чтобы всем миром подняться и потушить уже эти вонючие пожары. Дядьвася неожиданно вспомнил, как служил в военно-морском флоте на каком-то крейсере, как там они все были друг за друга горой и таких друзей он больше нигде не встречал. А потом он накатил «еще по одной» в третий, кажется, раз и заявил, что пойдет «заместо пацана, если жизнь прижмет». Тети-Светин муж неожиданно разговорился, тоже уже после несчетной «еще по одной», и стал возмущаться, что это за название такое «брандкоманды» и на каком оно языке вообще?