Дарья Плещеева – Наследница трех клинков (страница 32)

Калитка, в которую собрались было выскакивать Эрика с Анеттой, вдруг сама отворилась и вбежали два человека в широких епанчах. Тяжелый суконный край задел по лицу Анетты, она вскрикнула.

Эти двое устремились прямо к драчунам, а девушки выбежали на улицу.

– Держитесь, Нечаев! – закричал кто-то незнакомый по-французски. – Пробивайтесь к нам!

– Ах, – сказала Анетта, – Господь нас услышал и прислал подмогу!

Глава 13

Степан Иванович

В небольшом кабинете сидел за столом мужчина лет сорока с небольшим и читал распечатанные письма – одно за другим.

Это был довольно странный кабинет – скорее похожий на крестовую палату боярина былых времен. Целую стену в нем занимали образа в дорогих окладах, золотых и серебряных, отличной работы, развешенные с намерением составить иконостас: в четыре яруса, посередке, прямо над головой хозяина кабинета, «Благовещенье», справа от «Благовещенья» – «Спас нерукотворный», слева – «Казанская Богородица». Справа же от «Спаса», если хорошенько приглядеться или задать хозяину прямой вопрос, был образ святого Стефана-первомученика, в золотом окладе, позволявшем видеть только темное лицо с почти неразличимыми чертами и крошечные кисти рук. К окладу, без всякого помышления о хорошем вкусе, припаяны были большие драгоценные камни в оправах от перстней и подвесок, а то и от серег.

Хозяина, стало быть, звали Степаном. А если уважительно – Степаном Ивановичем. У него и лицо к уважительности весьма располагало – высоченный лоб, довольно большие и выразительные черные глаза. Нос был длинный, острый, с какой-то злодейской горбинкой, а вот ниже все было не столь хорошо – рот маленький, имевший вид куриной гузки, и маленький же, почти женский, подбородок.

Дверь кабинета приоткрылась, показалось лицо слуги.

– Чего тебе, голубчик? – ласково спросил Степан Иванович.

– К милости вашей некоторый человек, сказался бывшим подчиненным господина Чичерина, Бергманом.

– А, Бергман, помню, проси.

Полминуты спустя сыщик вошел в кабинет, поклонился, оглядел иконостас и перекрестился по-православному.

– Это хорошо, – одобрил Степан Иванович. – Так, глядишь, понемногу и в истинную веру перейдешь. Здравствуй, сударь, я тебя хорошо помню. Садись. С чем пожаловал?

– Я, господин обер-секретарь, не осмелился бы беспокоить вас по пустякам, – сказал Бергман. – Но дело такое… я полагаю, оно по вашему ведомству, то дело…

Обер-секретарь Правительствующего Сената умел слышать то, чего словами не выразишь. Вот и сейчас он сразу понял, что маленький, похожий на галку сыщик, несколько оробевший в кабинете, принес прелюбопытные сведения.

– Рассказывай, – приказал Степан Иванович, отложил недочитанное письмо и взял четки – перебирать во время рассказа.

– История долгая, должен заранее испросить прощения.

– Не трать времени, говори. Да сядь, в ногах правды нет.

Вторично проигнорировать приглашение сыщик не посмел. Он присел на краешек стула, всем видом показывая: отлично понимает, в чей кабинет явился, и вольностей себе тут позволять не может.

– Я, ваше превосходительство, уйдя из столичной полицейской конторы в отставку, стал браться за всевозможные комиссии, не часто, здоровье уже не прежнее, а иногда, понемногу, и имею свой штат служащих, небольшой, все люди добропорядочные, выполняют мои поручения отменно и не в ущерб своей прямой службе, – начал он. – Репутация моя привлекает весьма важных господ и дам…

– Знаю, репутация славная. Дальше.

– Я взялся за дело о поиске украденного младенца. Младенец законнорожденный, только был похищен злодеями с тем, чтобы обманом вытягивать деньги у родителей…

– Ты не про чадо Авдотьи Егуновой ли толкуешь?

– Про него. Мне удалось узнать, что бедное дитя скрывают на некой курляндской мызе. Я поехал туда со своими служащими, чтобы изъять дитя и тайно привезти к матери.

– Отчего тайно?

– Сделалось известно, что девица с рождения несколько не в своем рассудке, ведет себя, как малое дитя, почти не говорит, – объяснил Бергман. – Но, как это говорится по-русски, нет для вороны милей родного вороненочка. Мы приехали в Курляндию, но оказалось, что нас опередили. Девицу каким-то загадочным образом увезли в столицу два человека, чьи приметы я узнал. В Риге я едва не отыскал их. Из Риги они отправились в Царское Село и доставили девицу в некий дом, где она прожила довольно долго, пока моим людям не удалось выследить похитителей. Но эти похитители обнаружили слежку, у одного из них вышла драка с моим человеком, после чего они бежали из того дома, увозя с собой девицу, а мой человек был найден на дороге, без сознания и раненый.

– Печально это. Ты, мой друг, помолись о нем, – посоветовал Степан Иванович. – Прочитай акафист святому великомученику и целителю Пантелеймону, сделай это для своего человека.

– Непременно сделаю, ваше превосходительство, – пообещал Бергман. – Итак, я потерял было след похищенной девицы. Но я подумал – ведь двух мазуриков в Курляндию послал человек, близкий к госпоже Егуновой и знавший подробности моего розыска. Стало быть, нужно изучить ее окружение и таким образом опять напасть на след. И явилось, что подозрительны ее воспитанница Наталья Шильдер и княгиня Темрюкова-Черкасская. Ее сиятельство – лучшая подруга и родня Егуновой, интригу плести бы не стала, а проболтаться – любезное дело. Что касается девицы Шильдер – взята в дом из милости уже двенадцатилетней или чуть старее, ей совершенно ни к чему, чтобы ее покровительница отыскала свое родное дитя.

– Ты только тогда, сударь, стал искать виновника в окружении Егуновой, когда совсем след девицы утратил? – строго спросил Степан Иванович. – Плохо. Я был о тебе лучшего мнения.

– Сам понимаю и каюсь, – Бергман развел руками. – Но я у злодеев на хвосте сидел! На плечах висел! Немного оставалось, чтобы захватить их в Царском Селе вместе с девицей! Но, ваше превосходительство, по-русски говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Если бы не оплошность моя, то я бы не стал свидетелем очень важной беседы, такой, что в прежние времена вошел бы к вам сюда с криком: «Слово и дело!»

– Ого! Продолжай, друг мой, продолжай… да не велеть ли подать угощение? – не дожидаясь ответа, Степан Иванович позвонил в серебряный колокольчик и приказал отворившему дверь слуге: – Квасу и пирогов, голубчик, как всегда. У меня, сударь, отменный квас, даже перед Господом стыдно – в пост все скорбят, а я радуюсь и квасом утешаюсь. Итак, «Слово и дело»?

– Да, – твердо сказал Бергман. – Я сам не знаю, что выйдет, коли потянуть за мою ниточку, однако чую – там пахнет государственной изменой. Потому-то я и здесь…

– Продолжай.

– Княгиня, которую я желал расспросить, кто из ее людей мог слышать разговоры с Егуновой о поисках девицы, позвала меня к себе домой спозаранку, чуть ли не в спальню.

– Ах она проказница! – Степан Иванович рассмеялся.

– И наняла меня, чтобы я выследил ее любовника, а тот любовник служит в Коллегии иностранных дел помощником управляющего архивом.

– Фомин?

– Он самый, ваше превосходительство. Она толковала, что будто бы он ей неверен, но, сдается, наводила на мысль, что он и мог польститься на дочку госпожи Егуновой. Он небогат, не чиновен, не знатен, а коли успел бы с девицей повенчаться, да она показалась бы с плодом, – хошь не хошь, терпи этакого зятя. Я подрядился. И вот минувшей ночью он совершил попытку тайно обвенчаться с указанной девицей.

– Ловок! А чего ж выжидал?

– Может статься, забеспокоился, что любовница подсылает людей следить за ним. Она порядком его постарше и дарит его дорогими безделушками – вот и привык осторожничать.

– А не твоих ли служащих заметил?

Бергман пожал плечами и развел руками: я-де за Фомина не ответчик, что у него в голове – знать не могу.

– Мои люди выследили его, когда он близ полуночи выехал из своего дома и отправился в окрестности Смольного монастыря, – продолжал сыщик. – Он условился с неким заштатным иереем, чтобы обряд произвести скрытно у того в дому. За мной послали, я поехал туда сам и захватил эту пару в самом начале венчания. И тут-то, ваше превосходительство, начались чудеса. Мы попытались вызволить из их рук девицу, чтобы отвезти ее к матушке, они сопротивлялись, мы едва не разгромили дом, где следовало быть венчанию, и вдруг к ним пришла помощь. Два кавалера ворвались во двор, где было побоище, напали на моих людей и заставили их отступить, причем ранены оказались почти все мои служащие, да и я получил царапину. Затем они отступили и полагали, будто скрылись.

Слуга явился с подносом. На подносе был большой глиняный кувшин, две кружки, блюдо с постными пирогами.

– Среда, всякий русский человек не приемлет мясного и молочного. Угощайся, любезный Бергман, – сказал Степан Иванович. – От столь долгих речей, того гляди, глотка пересохнет. Я и соловейкам своим квас велю давать, чтобы пели бойчей.

Иной собеседник бы не обратил внимания на странную методу поить птиц квасом, но Бергман знал, кого Степан Иванович в хорошую минуту зовет соловейками, и внутренне содрогнулся.

– Есть у меня один служащий, рекомендую вашему превосходительству – ловок и скор, движется бесшумно, как кошка, и при том молод, не более двадцати лет, его можно выучить полезному для Отечества ремеслу, – Бергман подавил вздох, уж больно ему не хотелось расставаться с шустрым пареньком. Но когда Степан Иванович заведет речь о певчих пташках – последние штаны отдашь, лишь бы от него таких речей не слышать. Горе той пташке, что попалась ему в когти и вынуждена петь под розгами и плетьми…