Дарья Плещеева – Массажист (страница 21)
Соледад все еще не могла понять, нужен ли ей мужчина, который ведет себя слишком правильно. Меж тем она сидела рядом с ним за столом и участвовала в общем разговоре. И только ловила иногда взгляд Игоря – Игорь понимал ее состояние лучше, чем Маша.
Окна были открыты, как и полагается в долгий, почти бесконечный час между вечером и ночью. Внизу замерли облака бледной сирени. Замерли и длинные, в пол, темно-золотые портьеры. Небо между ними было непостижимо светлым. Неторопливость безветренного вечера малость отдавала вечностью – если только кого-то ждет безболезненная и безмятежная вечность.
Любимое в юности время года теперь ранило Соледад, и она хотела скорее пробежать эту пору. Потому ей и были дороги ночные часы – ночь в любое время года одинакова, чернота за окном не режет душу. Но они все не наступали, и застольная беседа, умело направляемая Машей, стала иссякать. Георгий рассказал несколько забавных историй, насмешил Игоря, но Соледад молчала и невольно вносила разлад в такое хорошее застолье. Она отвернулась от окон и поглядывала искоса на Георгия – ей хотелось, чтобы душа отозвалась наконец на его голос и движения.
Было ли возможно с Георгием то взаимопонимание, которое случилось с Н.? Она не знала. Правда, с Н. это вышло на телесном уровне, души не соприкоснулись, но ведь в браке без телесного все равно не обойтись. А тут – и души, и тела выдерживают дистанцию, одни лишь интеллекты нащупывают друг друга и друг к другу примеряются…
И случится ли то, о чем они обе, Соледад и Маша, подумали, едва увидев Георгия?
Соледад не смогла бы передать их общую мысль словами, во всяком случае, – своими словами. Но она уже пела это – и в натренированной памяти зазвучали стихи.
Она встала и быстро подошла к роялю.
Маша уловила ее мысль, но возражать было не время. Она тоже поднялась. Но Соледад хотела аккомпанировать себе сама – тем более что музыка, которую она считала ворованной, Маше не нравилась.
Сев к роялю, Соледад заиграла вступление – чистейшей воды импровизацию, но импровизацию удачную. А потом запела:
Это был вопрос, обращенный к Георгию, печальный вопрос, на который не требовалось ответа, – и так ясно, что в жизни Соледад был человек, нарушивший клятву.
Простенькая мелодия зазвучала именно так, как следовало, – ведь и драма была проста, вечная драма любящей женщины, изумленной и опечаленной предательством. Инстинктивно Соледад нашла верное решение – мелодия пышная, набросанная и разукрашенная талантливой рукой, для концертного исполнения, тут совершенно не годилась. Она бы только помешала.
Наконец и Маша это поняла.
Она смотрела на подругу, прекрасно зная, когда перевести взгляд на Георгия. А подруга пела в четверть голоса, как и положено в полумраке, без огня, для тех, кто понимает:
Вот ради этих двух слов и был придуман, затем был оснащен музыкой и, наконец, был исполнен романс.
Соледад, как многие женщины, любила смотреть на оружие, трогать его, пробовать ладонью рукояти охотничьих ножей и пистолетов. Ей нравилось прикосновение металла – почти проникновение. Она видела красоту оружия, и соратник ее в этой любви, Игорь, находил для нее в Сетях все новые и новые картинки.
То, что висело в комнате Сэнсея, было уж чересчур ненастоящим, а шпага ее мечты была из темного, почти черного металла с едва заметным волнообразным узором, из тусклого металла, что не нуждается в блеске: знатоки и без того понимают его цену.
Георгий слушал, но не так, как на концерте, сидя в первом ряду с цветами на коленях. На концерте он наслаждался произведением искусства. Тут с ним наконец заговорили о главном.
Соледад сделала паузу и завершила романс так, как не хотелось бы, но другого финала еще не было:
Две последние строчки она повторила почти без музыки – так, легкий проигрыш, когда голос угас и голова опустилась низко-низко.
Георгий вздохнул и быстро налил себе в бокал вина – в дорогой лиловый бокал из богемского хрусталя породистого французского вина.
– Я пью за то, чтобы ты никогда больше не пела этого романса, – произнес он.
Соледад посмотрела на мужчину вопросительно: ведь для того, чтобы этот романс был забыт, одного бокала вина мало, тут что-то нужно сделать.
Георгий медленно пил вино – не наслаждался, а словно совершал ритуал. И обе, Маша и Соледад, поняли: он догадался, и он этого дела так не оставит.
Кроме того, он впервые сказал Соледад «ты». Это много значило.
Вот только душа ее откликнулась как-то странно, безрадостно. Ну вот ты и пришел, сказала душа, ну что же, я тебя звала, я тебя принимаю, значит, это – ты…
Умная Маша смахнула со стола вилку с ножом. Звякнув об пол, они нарушили затянувшуюся тишину. Игорь и Георгий разом нагнулись поднять прибор, Маша забрала его и понесла на кухню, громко обещая еще какие-то кулинарные чудеса. Ужин вернулся в должную колею.
Только вот Соледад молчала и молчала.
Она понимала, что дала обещание. И было ей от этого обещания здорово не по себе. Как если бы вызвала, вроде чародейского ученика, силу, справиться с которой потом, чего доброго, и не сумеет.
Она подняла руку, чтобы поправить отросшие волосы. Ложечка, прилипшая было к коже, стукнулась о столешницу. А потом стукнулась и бессильно упавшая рука – вдруг неожиданно отяжелевшая. Соледад ссутулилась – и тут же выпрямилась.
Георгий не должен был видеть ее бесконтрольно слабой. В романсе слабость была дозированная. Она отзвучала – и ей более между ними двумя не место.
Глава одиннадцатая
– Я хочу сделать тебе подарок, – сказал Георгий. – Едем, это тут недалеко.
Он встретил Соледад у входа в консерваторию, где она провела переговоры с деканом – о своем участии в студенческом концерте. На сей раз он приехал без цветов, и так было лучше – непременные цветы вносили в их отношения отчужденность, заставляли держать дистанцию, как полагается между звездой и поклонником.
– Едем, – сказала Соледад. – Мы с Машей договорились на восемь, так что время есть.
На улице было уже жарко, толпа, как по приказу, вырядилась в шорты. Соледад, зная, что предстоит встреча с Георгием, надела нарядное светлое платье с кремовыми кружевами. Ей хотелось еще больше понравиться этому человеку. Без всяких обязательств, разумеется, и без всяких надежд на будущее.
Георгий привез ее в странный дом, который до сих пор она видела только издали. Какой-то дореволюционный чудак, придумав открыть школу искусств, велел архитектору сделать проект в готическом стиле – и тогда, если ему понравится, он даст деньги на строительство. Архитектор, поняв, с кем имеет дело, наворотил такой готики, что дальше некуда. Так на краю парка встало краснокирпичное чудище с миллионом тонких и длинных островерхих башенок, с какими-то нелепыми зубчатыми бордюрами под самой крышей, с узкими окнами и деревянными дверьми размером с ворота небольшой крепости. Соледад никогда не бывала внутри и очень удивилась, обнаружив там просторный, высокий и очень мрачный вестибюль, в котором вполне мог бы разместиться двухэтажный коттедж.
Этот величественный вестибюль был загроможден всякой дрянью – стендами, книжными и прочими ларьками, просто составленными баррикадообразно вдоль одной стены стульями. У самых дверей была большая вахтерская будка, выкрашенная премиленько – в цыплячий желтый цвет. Видимо, чтобы заспанные студенты, врываясь в последнюю перед началом занятий минуту, широко открывали глаза и мигом просыпались окончательно.
Георгий подошел к этой будке и поздоровался с незримым сидельцем.
– Ну как, надумали? – спросил он. Оттуда что-то было невнятно отвечено, и Георгий кивнул: – Да, конечно, деньги при мне. Мы подождем.
Он отвел Соледад в угол вестибюля, к длинным старинным скамейкам из темного лоснящегося дерева.
– Сменщик запаздывает. Мы можем подождать и в кафе, но лучше здесь – так мы сразу увидим сменщика и не дадим сбежать старому дураку. Договориться-то мы договорились, но товарищ он ненадежный.
Соледад поняла, что объяснений до поры не будет. Но вопросов задавать не стала. Во-первых, просить чего-то у Георгия, пусть даже трех слов, соединенных во фразу, она не могла – с самого начала она знала, что с первой же просьбой кончится ее женская власть над этим человеком. Во-вторых, все равно же через несколько минут все выяснится.
Сменщик, которому полагалось быть в шесть, явился в половине седьмого. Из будки вышел и встал, ожидая Георгия, высокий худой старик с любопытным профилем – скошенный лоб, длинный прямой нос, маленький подбородок. Соледад подумала, что полвека назад этот человек, возможно, нравился девочкам именно своей пикантной некрасивостью в стиле восемнадцатого века, – такие лбы она видела на портретах французских философов и просветителей. И на какой-то гравюре, изображающей пару в менуэте.