Дарья Плещеева – Массажист (страница 14)
Это была не ее музыка, Соледад прекрасно знала, откуда утянула мелодию, приладив к ней несложный аккомпанемент и переработав под текст. Ей самой не очень нравилось то, что получилось, но петь хотелось, и она запела:
Трудно сказать, о чем думал Александр Блок, когда записывал эти строчки. Уж, во всяком случае, не о женском голосе, который переделает их под себя. О Блоке Соледад меньше всего беспокоилась – он отдал миру слова, отпустил их на свободу и умер. Она же протянула руку и поймала пролетавшие стихи, не самые лучшие, но самые подходящие, чтобы превратить их в заклинание. Правда, пока она боялась слишком уж портить текст, лишь чуть-чуть – чтобы стал не мужским, а женским.
В комнату вошел Игорь. Он знал, что из-за блоковского романса мать и Соледад сильно спорят: Соледад хочет найти хорошего композитора, а мать кричит, что незачем брать в репертуар вещь, которая всю оставшуюся жизнь будет капать серной кислотой на душу.
Соледад пела негромко, проникновенно, вкладывая в слова именно того оттенка отчаяние, которое пользовалось у любительниц романсов особенным успехом:
Завершить этими словами романс Соледад не могла – заклинание не допускает неопределенности. Но более подходящих в этом стихотворении не нашлось. А сама она стихов не писала – да и постеснялась бы пристегнуть свое творчество к Блоку.
– Совсем забыл – я наконец нашел то, о чем ты просила, – сказал Игорь. – Текста нет, придется с голоса записывать. Пойдем ко мне, послушаем.
– И кто исполняет? – быстро поднявшись, спросила Соледад.
– Карина и Рузанна Лисициан. Очень старая запись. Мне не понравилось, какое-то дамское рукоделие. Но все равно – с тебя причитается.
– А то!
Соледад довольно улыбалась – Игорева находка была самым что ни на есть победным гимном.
Совсем давно, еще чуть ли не школьницей, она слышала романс Булахова «Нет, не люблю я вас», изначально написанный для мужского голоса, в женском исполнении и даже запомнила несколько строк. Кто ж знал, что дура-преподавательница поставит ей голос с ограниченным диапазоном для классического репертуара, что Соледад будет обречена на старинные романсы? Чуть ли не пятнадцать лет спустя она стала искать этот вариант текста для женского голоса по нотным библиотекам – и безрезультатно. И вот Игорю повезло – даже если запись некачественная, разобрать слова они вдвоем уж как-нибудь сумеют.
– Опять ты дурью маешься, – сказала, входя, Маша. – Все к черту, работаем, работаем. Сын, иди на фиг.
– Потом, – сказала Игорю Соледад. – Нам нужно весь репертуар прогнать. Я к тебе в перерыве приду.
Игорь бы не помешал репетировать, но они хотели в процессе еще и поговорить. Он это прекрасно понимал.
Маша села к роялю и протянула руки, чуть растопырив пальцы. Ей было легко войти в рабочее состояние – она из него, кажется, и не выходила.
Руки у нее были удивительной красоты, белые, с безупречной кожей, с длинными пальцами, вот только ногти приходилось стричь, но даже короткие она холила и лелеяла. Собственно, у нее была идеальная внешность для аккомпаниатора – никто не любовался ее лицом и фигурой, внимание собирали на себя руки и музыка. Большое круглое лицо, как будто для шаблона использовали тарелку, с широкой переносицей, с маленькими, как нарочно, носиком и ртом, неженственное тело с плоской грудью и плоским задом, с полным отсутствием талии доставили ей немало огорчений в юности, но характер у нее был бойкий и замуж она все-таки вышла, пусть и ненадолго. Сейчас у нее был любовник, молодой певец, некрасивый чрезвычайно (Соледад не могла спокойно видеть его крючковатый нос и вывернутые губы), но одаренный и хорошо понимающий, с какой стороны бутерброд намазан маслом.
Соледад начала с русских песен, распелась, перешла к Булахову, к Глинке, к Чайковскому. Она целых пять дней была вне музыки и, соскучившись по собственному голосу, сейчас наслаждалась им, как гурмэ – редким вином. Отдых был необходим – пение опять доставляло ей удовольствие.
В перерыве они пошли пить чай со сплетнями.
– Нагулялась? – сердито спросила Маша. – Накувыркалась?
– По самое не могу!
– Ты видела, как Любимова пела? – Маша имела в виду новогодний концерт по телевизору.
– Нет, конечно.
– А что?
– У нас не было телевизора.
– Счастливая… А я вот все праздники – мордой в экран…
Больше о приключении с Н. не было сказано ни слова. Была более серьезная тема для разговора – уж если Соледад, спятив окончательно, поменяла прическу, то нужно выбрать из всех ее концертных платьев самое нейтральное, ибо образа-то больше нет, романтического образа то ли цыганки, то ли испанки, поющей почему-то по-русски страстно и томно. Возник другой – белокурой бестии, которая, валяя дурака, любуется своим страданием. И с этим что-то нужно было делать – публика придет, чтобы слушать и слезами обливаться, она за это деньги платит.
– Так я тебе сто раз говорила, что мне остохренел этот страдательный репертуар, – сказала Соледад. – Вон Игорь нашел «Нет, не люблю я вас» для женского голоса – то, что нужно!
– И как ты себе представляешь программу русского романса на сплошной оптимистической ноте? Ты думаешь, тебя с такой программой примут в Швейцарии? Они там рыдать придут, а не оптимизмом заряжаться. Когда все о, кей, чего ж не порыдать?
– Надо сделать наконец «Шпагу жениха»…
– Не надо. Хватит с тебя. Нашла перед кем унижаться! Черт-те что с дешевой гитарой! – заорала Маша. – Мало тебе того фестиваля, раздолбать его в качель?! Поехала! Приперлась?.. Ну и что?!.
– Надо!
– А я говорю – не надо! Не смей корчить из себя брошенную женщину! Это не твой стиль!
Соледад онемела.
Такое могла сказать только настоящая подруга. Маша как раз и была настоящей. И она продолжала яростно, чуть ли не подпрыгивая на табуретке:
– Это для победительницы романс! Его петь надо, когда все уже в порядке! Вот когда будет жених со шпагой – тогда и споешь! А так – собачий скулеж у запертой двери, поняла?!
Соледад вскочила, уверенная, что вот сейчас уйдет из этой квартиры раз и навсегда. Она была уверена, что Маша никогда не перепрыгнет того каменного забора между ними, который сама же и возвела из гипертрофированной деликатности. Но, возможно, Машино терпение наконец лопнуло. Да и у кого бы не лопнуло – именно Маша все эти полтора года держала круговую оборону, отсекая всех, кто мог напомнить Соледад про ее личную драму, и всячески отвлекая подругу от ненужных мыслей.
– Сядь! – приказала Маша. – Вот на кой тебе этот блоковский романс? Ты полагаешь, что он этот романс услышит – и в нем проснется совесть? И он пошлет ту сучку к черту? Черта с два! Вот ты мне скажи: где он может услышать этот романс? Он что, на концерты ходит? Да его на твой концерт дрыном не загонишь! Он что, твой диск купит? Ему что, музыка интересна? Ему интересен только он сам – когда вокруг такие же лузеры просят стареньких песенок! Вот ты мне скажи: когда он в последний раз новую песню написал?! Нет, ты не год – ты век назови, блин!
Все, что Маша выкрикнула, было горестной правдой. И она правильно сделала, сменив объект своих нападок, хотя и тут была опасность настоящей ссоры: получалось, что Соледад влюбилась в пустое место, а потом, когда это пустое место ее покинуло, полтора года по нему тосковала, до такой степени тосковала, что потащилась на дурацкий бардовский фестиваль: вдруг встреча что-то в нем всколыхнет?
Но Маша решила единым махом вытащить все занозы.
– Ты на фестиваль ездила – слышала, что он там поет? Ничего же нового не поет! Спорю на самую большую бутыль «Метахи» – ты даже не пошла его послушать, а тусовалась вокруг да около! Сядь! То, что ты делаешь, – это все равно что стрелять из пушки по комарам! Они даже не поймут, что ядро пролетело, они не так устроены, чтобы это понимать? А против комаров что нужно? Яд нужен антикомариный! Пшикалка! Вот яд они поймут!
Соледад смотрела на подругу, не узнавая. Маша преобразилась так изумительно, что стал понятен интерес молодых любовников: от злобного возбуждения она очень похорошела, даже вытянулась вверх, шея удлинилась, грудь подалась вперед.
– Ну и что ты предлагаешь? – спросила Соледад. – Дихлофосом его облить, что ли?! Дустом посыпать?!
Маша рассмеялась.
– При чем тут он? Он – пустое место с дешевой гитарой! Я про тебя говорю! Кончай ты носить в себе этот гнойный нарыв и лечить его французским парфюмом. Ты думаешь, что от этой беды можно избавиться красиво – выйти на сцену и спеть благородный романс? А хрена с два! Не поможет!
– А что поможет?