Дарья Плещеева – Батареи Магнусхольма (страница 44)
Лабрюйер согласился — да, марципановое печенье к празднику очень подходит.
Он чувствовал себя очень неловко. Фрау Берта ему нравилась — тут какую угодно правду о ней держи в голове, но когда привлекательная женщина пускает в ход все свои уловки, трудно сохранить ледяное спокойствие. Здравый смысл подсказывал: эта великолепная женщина не может полюбить тебя, увальня, нет в тебе ничего такого, за что подобные женщины любят мужчин, и ты ей нужен только в одном качестве — как источник сведений. Мужское естество здравому смыслу возражало: ну и пусть, можно же себе раз в жизни позволить великолепное приключение? И ведь еще неизвестно, кто кого в итоге обманет. Фрау Берта может знать о тайной службе Лабрюйера, хотя и не в подробностях. Но она не понимает, что бывший сыщик (впрочем, кажется, сыщики бывшими не бывают) разгадал ее игру.
Когда ужин был завершен, Лабрюйер расплатился, оставил щедрые чаевые и подхватил с пола цветочную корзину.
— Я живу на третьем этаже, — сказала фрау Берта и повела его к лестнице.
Лабрюйер недоумевал: хозяева гостиниц очень строго следили за нравственностью, но сейчас ни одна горничная на глаза не попалась, некому было донести начальству, что женщина пригласила к себе в номер мужчину. Однако после первого лестничного пролета фрау Берта забрала у Лабрюйера корзину, велела ему отстать и выждать несколько минут в конурке на втором этаже, где горничные хранили свои швабры, ведра и тряпки. Он послушался.
Стоя в темной конурке, он еще размышлял: сбежать или продолжить игру? Сбежать — так фрау Берта поймет, что ее раскусили. А, насколько Лабрюйер мог судить, Каролина, Барсук и те, кто приехал им на подмогу и где-то прячется, еще не предприняли никаких решительных действий против агентов «Эвиденцбюро». Значит, в чем-то еще не уверены. Во многом не уверены! Нельзя удирать — этим можно спугнуть врага…
И пусть треклятый Аякс Саламинский сгорит со стыда: опытные агенты не справились, а новичок, которого почти ни в какие секреты не посвящали, справился!
Фрау Берта занимала небольшой, недорогой, но красиво убранный номер, где было все, чему надлежит составлять гостиничный комфорт: хорошая кровать с матрасом; стол с двумя стульями, на столе — прейскурант, чтобы заказывать завтраки, ужины и услуги; раковина для умывания и висящее на деревянной подставке для гигиенических средств белоснежное льняное полотенце; на тумбочке — графин с кипяченой водой и стакан; возле кровати — электрический звонок для вызова прислуги; на стенке у окна, выходившего на Карловскую улицу, — термометр.
К этим минимальным удобствам фрау Берта добавила цветы в вазах, свои собственные подушки-думочки и большое, связанное крючком, белое покрывало на постели, вышитую скатерть, настольную лампу с огромным шелковым абажуром, фотокарточки в бронзовых рамках на тумбочке. Лабрюйер оказался в походном гнездышке, настоящем гнездышке артистки.
— Садись, — сказала она и сама села напротив. Их разделял стол. Фрау Берта, облокотившись и красиво изогнув стан, положила остренький подбородок на переплетенные пальцы.
— Расскажи мне о себе, — помолчав, попросила она. — Я так мало тебя знаю… а между тем кажется, будто знаю целую вечность…
— Я простой человек, без всяких талантов, — тут Лабрюйер вдруг вспомнил Лореляй. — Полицейская ищейка…
— Но ты ведь уже давно не служишь в полиции. Ты совершенно благопристойный рижский бюргер! Нет, нет, не так… Ты по виду — благопристойный, но в душе ты иной. У тебя горячая кровь…
Какой мужчина стал бы возражать?
— Да, да, не спорь! Ты только притворяешься простым человеком без талантов! Я сама жила в городке, где неприлично было выделяться, я это понимаю. Скажи правду — ты меня боишься?
— Почему я должен тебя бояться? — возмутился Лабрюйер.
— Потому что я внесу в твою жизнь безумие. Ты так хотел жить обычной жизнью, и вдруг — циркачка! Мой милый, ты не создан для обычной жизни…
Вот уж действительно, подумал Лабрюйер, прямое попадание!
Фрау Берта встала, накинула на плечи шаль с длинной бахромой, и эта черная шаль придала ее бледному лицу и блекло-рыжим пушистым волосам какой-то особый трагический смысл.
— Ты не представляешь, как мне тут одиноко, — вдруг пожаловалась женщина. Голос, сдержанно-страстный, стал жалобно-детским, Лабрюйер невольно вспомнил Валентину, которая точно таким же голоском пропела на штранде: «Жизнь ужасно коротка…»
Все-таки между ними было много общего, между фрау Бертой и Валентиночкой Селецкой: обе, кем бы они ни были и за что бы ни получали жалованье, устали от своего одиночества и нуждались в сильных мужских объятиях, дающих хотя бы иллюзию безопасности…
Стоило Лабрюйеру об этом подумать, как в дверном замке заскрежетал ключ.
Он еще даже не успел толком удивиться, когда это фрау Берта успела запереть дверь, как эта самая дверь распахнулась. На пороге стоял человек в расстегнутом пальто, в съехавшем набекрень котелке, с бешеным румянцем на щеках. В одной руке он держал ключ, в другой — бутылку.
— Ну вот я и дома! — по-русски провозгласил человек и заголосил: — Мы победи-и-ли, и враг бежит-бежит-бежит!..
Вот петь ему явно не стоило. От такого вокала у людей со слухом волосы дыбом встают и челюсти сводит, а слух у Лабрюйера был почти абсолютный.
— Мой Бог, это что такое?! — воскликнула фрау Берта.
Незваный гость с восторгом на нее уставился.
— Пара голубеньких глаз, ей-богу! — обрадовался он и вновь взялся петь, да еще как залихватски:
— Вы как сюда попали? Убирайтесь! — приказал Лабрюйер.
— А зачем мне убираться, если это мой номер? — в доказательство пьяный певец показал ключ.
— Это мой номер! — возмутилась фрау Берта.
— Ах вы, пара голубеньких глаз! Номер — мой! — визитер перешел на немецкий. — Я здесь живу!
— Да вы посмотрите — тут все вещи мои!
— Мои вещи. И лампа тоже моя!
— Подождите, фрау Берта, сейчас я это чучело выставлю, — Лабрюйер встал, ловким приемом заломил пьянице руку и почти без сопротивления вывел его в коридор. При этом заблудший гость умудрился захлопнуть ногой дверь.
— Вам Барсук кланялся, — внезапно протрезвев, сообщил он. — А теперь ведите меня в полицию, благо она напротив.
Дверь отворилась, на пороге стояла фрау Берта с маленьким револьвером.
— Погодите, милая фрау, все не так страшно, — сказал Лабрюйер. — Вернитесь к себе, быстро! Это мужские дела…
— Я понимаю!
Дверь захлопнулась.
— Это мой номер! — вдруг заорал пьяница. — Не для того я из Двинска приехал! Я этот номер заказал по телефону! Слышите?! По телефону!
Следующим его поступком был удар ногой по двери.
Видимо, этот человек имел по дверной части большой опыт и умел драться ногами. Он так ловко брыкнулся, что попал в замок. Двери в гостинице были отнюдь не дубовые, крашеная фанера вокруг замка треснула, и выбить его вторым ударом было бы совсем несложно.
— Волоките меня в полицию, черт бы вас побрал… — прошипел посланец Барсука.
— Фрау Берта, выбросьте мне пальто и шляпу! — потребовал Лабрюйер. — Я сейчас доставлю пьяного болвана в полицию! Пока он еще чего-нибудь не натворил!
По коридору уже бежала перепуганная пожилая горничная.
Пока Лабрюйер вдевал руки в рукава, посланец Барсука, поминая всуе голубенькие глазки, предложил горничной руку и сердце. Потом он цеплялся за лестничные балясины и обещал жаловаться российскому морскому министру Григоровичу. Этот балаган продолжался, пока Лабрюйер не вывел буяна из гостиничного вестибюля на Театральный бульвар.
— Слава те Господи, — сказал тогда буян. — Разрешите представиться — Росомаха.
— Что это значит? Следили за мной, что ли? — возмутился Лабрюйер.
— Следили, да не за вами, Леопард. Просто счастье, что вас возле цирка заметили. Я связался с… хм… с фрейлен Каролиной, и она приказала спасать вас всеми средствами. Вы просто не представляете, с кем связались.
— Представляю. Или «Клара», или «Птичка».
— Ведите меня к полиции. Она, возможно, будет смотреть в окно.
— У нее окно на Карловскую выходит.
— Все равно, мало ли что.
Лабрюйер перетащил Росомаху на другую сторону Театрального бульвара, прямо к дверям Полицейского управления, словно бы силком.
— Лучше было бы зайти туда, — предложил Росомаха.
— Можно и зайти. Дежурные меня знают.
В Полицейском управлении они пробыли минут двадцать, стоя у самых входных дверей, потом Лабрюйер высунулся.
На бульваре было пусто.
— Нужно будет рано утром найти хозяина гостиницы и заплатить за дверь, — сказал Лабрюйер. — И как-то договориться насчет вас, господин Росомаха. Если фрау Берта поднимет шум, утром начнут разбираться, что за постоялец перепутал двери. Придется звать на помощь кого-то из инспекторов — пусть объяснит, что это полиция проводила облаву.
— Вы правы, Леопард, я сгоряча об этом не подумал, — признался Росомаха. — Главное было — вытащить вас оттуда.