Дарья Плещеева – Батареи Магнусхольма (страница 18)

— Добрый день, господин Гроссмайстер, — ответил владелец пивоварни. — Новый сорт пива собираюсь предложить, привез бочонок на пробу. Хотите? Угощаю. Две кружки из нового бочонка!

Парень за стойкой напенил в большие стеклянные кружки пахучего пива, Лабрюйер сдул пену и пригубил.

— Любопытно… — произнес он.

— Моим мастерам удалось составить такую смесь из дорогих сортов хмеля, что сами удивились. Я задумал плотное пиво, крепостью чуть выше, чем обычное светлое, — сказал господин Барсков. — Вот думаю — как назвать? «Пиво мастеров» — что скажете? Хорошее название?

— Да, название соответствует вкусу.

Лабрюйер был рад этой встрече. Дело, связанное с Бауском и фальшивыми орманами, стало одним из самых удачных. Засада как раз была устроена возле пивоварни, и господин Барсков всячески содействовал полиции.

Хозяин погребка меж тем велел парню налить кружку и для себя. Пенная шапка поднялась над краем чуть ли не на вершок. Тогда хозяин достал из особого отделения в кошельке «чешуйку» — старинную серебряную монетку, тонкую и легкую. Эти кривенькие копейки имели хождение, наверно, два века назад. Пивоварам же они требовались для опыта. Хозяин погребка положил «чешуйку» на пену и задумчиво следил, как она медленно погружается, продавливая шапку.

Господин Барсков же с улыбкой наблюдал за опытом.

— Можно попробовать другой способ, — предложил он. — Но тут для него может места не хватить.

Про другой способ Лабрюйер знал — он действительно требовал кроме хорошо захмелевших участников плоскости сажени в три длиной. Чтобы ее получить, сдвигали столы и щедро поливали их пивом. Потом выбирали самого толстого из участников опыта, сажали на крайний стол, раскручивали и с силой толкали вперед. Если пиво было густое и правильно сваренное, тогда толстяк проезжал на заднице по всем столам и соскакивал на пол. А если пиво было плохое — то, соответственно, не скользил и оставался лишь при намоченных штанах.

Скорость, с которой «чешуйка» погружалась в кружку, хозяина погребка вполне устроила. Потом Барсков повез в другой дружественный погребок второй бочонок, а Лабрюйер с Орловым уселись в углу — наслаждаться пивом.

— Нет, никто ничего умного не придумал, — рассказывал конюх. — А всякую дурь городят.

— Насколько я понимаю, в цирке обязательно должен быть крысиный яд.

— Что, им собачек потравили?

— Им самым.

— Ну, тогда все на нас, конюхов, показывает — у нас в шорной этого яда большая банка, знаете, из-под табака? Иначе крысы не то что по ногам — по головам ходить будут.

Про банку с ядом Лабрюйер знал — но ждал результатов вскрытия собаки. И хотел, чтобы Орлов сам заговорил об этом.

— А что, конюхам собачки мешали?

— Ну что такое собака на конюшне? С одной стороны, положим, чужой ночью так просто не войдет — лай подымут, дежурного конюха переполошат. С другой — лошади из-за них, бывает, беспокоятся. На ипподроме, скажем, собаки все время живут, лошади к ним успевают привыкнуть. А в цирке — не так…

— Знала ли про эту банку с отравой та выпивоха, которая раньше за собаками смотрела?

— Аннушка? А ведь могла знать. У нее с Мартином, здешним дворником, было это самое… в шорной их как-то на горячем прихватили…

— Вроде складывается… — проворчал Лабрюйер. — Мадмуазель Мари больше в цирке не появлялась?

— Появлялась! Ей один господин, узнав про беду, обещал других собачек подарить. Ну, коли подарит да коли она их школить начнет — тут уж мы все начеку будем!

— Кто еще? Из конюхов то есть?.. У вас, я заметил, служит молодой парень. Может, ему мадмуазель понравилась, да оказалась горда, и решил отомстить?

— Так ведь в шорную и наездники заходят, и даже дамы. Вон Шварцвальдиха, у нее две лошади, она со мной уговорилась, своего конюха у нее нет, не нанимать же ради двух лошадей. Она ко мне сюда приходит, потому — со сбруей вечная морока, там же всякой дряни понашито! Эта дрянь обрывается, теряется, а мне — чини! И голуби, пташки чертовы, гадят!

Орлов объяснил: Шварцвальдиха имеет несложный, но красивый номер, выезжает на колеснице, окруженная белыми голубями, колесница увита искусственными цветами, лошадь тоже вся в розовых бутонах и гирляндах. Публике нравится, а конюху — горе.

— Фрау Шварцвальд… или она, как многие артистки, предпочитает считаться незамужней девицей?

Орлов рассмеялся.

— Кому другому пусть дурит голову! Замужняя! Да только притворяется — чтобы поклонников завлекать.

Расставшись с Орловым, Лабрюйер пошел в Полицейское управление и отдал фотографические карточки. Потом неторопливо вернулся в «Рижскую фотографию господина Лабрюйера».

Там Каролина и Ян обслуживали очередную мамашу с капризным чадом. Чтобы не слышать воплей раскормленного ребенка, Лабрюйер пошел на поиски отставного городового Андрея.

В дворике Андрея он обнаружил сбежавшего с уроков Пичу, но не стал ему читать нотаций, а скинул пальто и попросил у Андрея еще одну палку для метлы. Пича, понятное дело, был в восторге, а Лабрюйер, вооружившись палкой, мысленно обратился к своему питерскому начальству:

— Вот вы мне настоящего дела не доверяете, приставили к дурацкой фотографии, заставили бездарно проедать казенные деньги, так я вам назло сейчас валяю дурака!

— Ну-ну… — ответил незримый Аякс Саламинский.

Он-то наверняка был сейчас занят настоящим делом.

— Я с умными людьми говорил, — сказал Андрей. — Они на японской войне побывали, так там штык все дело решал. Не артиллерия, не многозарядные ружья, а штык. Так что учись, Петька, офицером станешь!

Пича на Петьку откликался. Это объяснялось просто — его отдали в русскую школу. Умная госпожа Круминь решила: пусть старший сын у нее будет немцем, а младший — русским. Офицерская карьера казалась Пиче несбыточно прекрасной. Потому мальчишка совсем загонял Лабрюйера — тот взмок, отбиваясь от его наскоков. Пришлось сбегать домой, сменить сорочку.

После обеда (во «Франкфурт-на-Майне» Лабрюйер не пошел, а пошел в ресторан Отто Шварца — исключительно ради моциона и приятного вида из окошек на Бастионную горку). До вечера особых событий не случилось, а вот вечером явился неожиданный клиент.

В фотографическое ателье вошел невысокий изящный господин в цилиндре, модном черном пальто и белоснежном кашне, элегантный, как картинка из парижского журнала. Вот ему не приходилось думать, как он выглядит со стороны, он знал про себя, что умеет двигаться с легкостью сильфа. Такие господа водятся только в самом высшем свете, подумал Лабрюйер, и если элегантному клиенту угодить, он приведет в «Рижскую фотографию» своих высокопоставленных знакомцев… надо устремиться к нему с почтительным видом…

— Добрый день, Гроссмайстер, — по-немецки сказал клиент. — Ты не узнал меня?!

— Янтовский? — глазам своим не веря, спросил Лабрюйер.

— Янтовский, падам до ног! — весело ответил по-польски бывший сослуживец и опять перешел на немецкий. — Ты прекрасное место выбрал — помнишь господина Рокетти де ла Рокка?

— Как выгляну в окно — так и вспоминаю. А ты?.. Нашел себе богатую вдовушку?

— Все это добро взято под расписку для служебной деятельности и должно быть возвращено в целости и сохранности. Но я подумал — раз уж по долгу службы сделался франтом, почему бы не оставить фотографическое воспоминание?

— Фрейлен Каролина! — крикнул Лабрюйер. — Сейчас тебе сделают такой фотографический портрет, что не стыдно будет внукам показать. А для чего ты так вырядился?

— Это у меня вроде повышения в чине. Поставили дежурить в Немецком театре. Туда повадился какой-то очень уж хитрый жулик. Ты знаешь, там при входе и выходе толчея, так он втирается в толпу и таскает бумажники. Может и с дамы брошку снять. Мне так и сказали: это тебе, пане Янтовский, в награждение, приятно проведешь вечер в храме искусства, будь он неладен, и пьесу модную увидишь. Вот и наслаждаюсь — уж четвертый раз… Искусство, чтоб ему…

Агент Сыскной полиции скорчил прежалостную рожу.

Вышла Каролина.

— Сделайте этому господину портреты — стоя, сидя, на морском фоне, на фоне парка, — велел Лабрюйер. — Числом — сколько прикажет. И Боже вас упаси взять с него хоть копейку. Все — за счет заведения.

— Говорят, ты получил хорошее наследство? — спросил Янтовский. — Отчего у меня нет в провинции богатой и скупой тетки, которая грызет сухие корочки и копит денежки?

— Я понятия не имел, что у меня вообще есть тетка, — честно признался Лабрюйер. — Пришлось съездить в Саратов, оформить бумаги.

— А говорили, что ты бросил пить и возвращаешься к нам, на бульвар.

Он имел в виду Театральный бульвар, где на пересечении с Карловской как раз и стояло трехэтажное здание Полицейского управления.

— Пить-то я бросил… — Лабрюйер вздохнул. — Да сколько же можно бегать, подошвы протирать? Помнишь — иной раз по три ночи не спишь, чтобы изловить парнишку…

— Это ты аптечное дело вспомнил?

Янтовский рассмеялся, усмехнулся и Лабрюйер.

— По сей день все эти страшные слова помню, — признался он. — «Дионин», «Кодеин», «Веронал»…

Дело о фальшивых патентованных лекарствах, которые изготовлялись на окраине Митавы, привозились в Ригу и распространялись по аптекам, было не слишком шумным — чтобы не нанести ущерба репутации почтенных фармацевтических фирм «Мерк» и «Кноль». Но побегать пришлось порядком.

— Ну, в твои годы уже хочется тишины и покоя, — уверенно заявил сорокалетнему Лабрюйеру тридцатилетний Янтовский. — Может, и женишься удачно. А что? Я для тебя могу невесту присмотреть! Богатые барышни ходят по театрам, а я там кручусь, могу капельдинеров о чем угодно расспрашивать… Тебе какую? Совсем молоденькую, пожалуй, брать не стоит. А вот если вдовушка, богатая, бездетная…