Дарья Плещеева – Аэроплан для победителя (страница 44)

– Боюсь, не о таком счастье он мечтает. Вы сперва, Тамарочка, расскажите Кокшарову и Терской, что стали замужней дамой. Потом, когда Терская успокоится, добудьте у нее денег, поселитесь поблизости от ипподрома вместе с Николевым. А потом все как-нибудь само образуется…

– Знали бы вы, Александр Иваныч, как не хочется быть замужней дамой!

Потом, пообещав Танюше, что утром снабдит ее продовольствием, Лабрюйер спустился вниз, лег в постель, и теперь уж уснул мертвым сном. Ему даже Енисеев не снился, ехидный и высокомерный Енисеев, теперь вынужденный скитаться без денег и вещей по меньшей мере до утра, когда ему удастся хоть зайцем доехать до ипподрома. В том, что там у него есть сообщники, Лабрюйер не сомневался.

Утром артисты, зная, как тяжко ему пришлось ночью, будить его не стали – и он невольно нарушил слово, данное Танюше. Часов около одиннадцати его похлопал по плечу Кокшаров.

– Вставайте, у нас новая беда.

– А что такое?

– Похоже, Лиодоров утонул… Ну что за злосчастные гастроли! Теперь спектаклю точно конец. А все Стрельский! Его затея!

Квартальный надзиратель Шульц сидел в комнате Кокшарова, где был установлен телефонный аппарат, и говорил с кем-то из сыскной полиции. Артисты заглядывали туда, но о чем речь – понять не могли.

– Не выдавайте меня, – прошептал Лабрюйеру Стрельский, – и я вас не выдам.

– Вы что имеете в виду?

– Пойдем, объясню.

Лабрюйер осторожно спустился во двор, Стрельский – следом, озираясь, как наемный убийца из плохой трагедии.

– Ну так что же?

– Помните, вы просили меня подбить Лиодорова поухаживать за той красоткой-соседкой?

– Да.

– Ну так я ему и внушил, чтобы он ею занялся. И после этого он пропал!

– Самсон Платонович, «после этого» – не значит «в результате этого». Сей простой истине все полицейские обучены, даже самые тупые. А что стряслось-то?

– Тело из воды подняли. Из реки, то есть, вынули. Там, на берегу, недалеко от мостов, дачи стоят. Не все любят купаться в море, оно тут холодное, а в реке вода не в пример теплее. Дачники пошли купаться, а там – извольте радоваться! Покойник!

– Точно Лиодоров?

– Есть шанс, что не он. Но дачники оказались люди со вкусом – дважды ходили на «Прекрасную Елену», вот и заметили сходство с царем Ахиллом. «Я царь Ахилл бесподобен, хил, бесподобен…» – уныло пропел Стрельский. – Сказали о своем подозрении полицейским, а те уже знают, где искать царей Эллады, тут же адресовались к Шульцу. Сейчас Андрюша Славский с Савелием поедут тело опознавать. Дай Бог, конечно, чтобы не Лиодоров… Но где же тогда Лиодоров?

– Может, на соседней даче сидит и счет времени потерял? – предположил Лабрюйер. – Это, говорят, с нашим братом случается.

– Вы эту даму видели? На черта ей наш Лиодоров сдался? Ведь раскрасавица!

– Утонул, говорите?

– Ну если из воды подняли, то, уж верно, не повесился. Только за каким бесом он в воду полез? Я думаю – может, лодку взял в Дуббельне, где причалы, поехал покататься, вывалился – и нет Лиодорова?

– Покататься на лодке – в одиночестве?

– Может, с дамой? С этой – вряд ли, а с какой-нибудь попроще?

– Так… – пробормотал Лабрюйер. – Вот картинка и сложилась…

Он имел в виду – заколоченную калитку, в которой кто-то расшатал огромные гвозди, убийство фрау фон Сальтерн не в беседке, а очень далеко от беседки, тайную доставку тела в Майоренхоф на автомобиле, а на чем же еще, и, наконец, автомобиль, имеющий дурную привычку в сомнительное время суток, когда все дачи спят, ломиться в соседские ворота.

Если бедный Лиодоров действительно пытался приставать к красавице и даже забрался к ней в жилище, он мог узнать нечто, несовместимое с жизнью. Настолько серьезное нечто, что даже случайная свидетельница, видевшая автомобиль, приехавший за телом Лиодорова, была смертельно опасна.

И все это непостижимым образом связано с ипподромом.

В этой версии были неувязки. Воровство шляпной булавки не лезло пока ни в какие ворота. Разве что прелестная Лореляй врет – но для чего бы ей врать? Или же интрига чересчур хитро закручена для понимания обыкновенного человека: злодеи, зная, что кто-то может допросить воровку, нарочно назвали редкое имя «Генриэтта», чтобы к нему тут же пристегнулась фамилия «Полидоро». Опять же – отчего понадобилось тащить тело через забор, если Енисеев-Дитрихс прекрасно мог внести его в калитку на руках? Неужели он до такой степени боялся, что кто-то среди ночи, заспанный и полуслепой, потащится чуть ли не на ощупь в нужную каморку, а он не сумеет вовремя стать, держа злополучное тело, за угол?

Конечно, можно было махнуть на все рукой – Селецкая спасена, а когда Линдер, мобилизовав всех агентов, изловит Дитрихса, объяснятся все неувязки. Главное – не выпускать из виду Тамарочку-Танюшу.

Но дело было уже не в безвинно пострадавшей Селецкой. Появилось иное – счеты между двумя Аяксами. Лабрюйер и не подозревал, насколько глубоко засела в нем эта заноза – обида и злость на Енисеева. Он должен был еще что-то предпринять, чтобы состоялась истинная месть. Алоиз Дитрихс думал, будто может играть судьбой и репутацией бывшего полицейского как ему вздумается, делать из бывшего полицейского посмешище на том основании, что тот временно потерял себя и не желал искать, ныряя от всех проклятых вопросов то в пивную кружку, то в водочную рюмку. Ну так пусть же получит то, что заслужил!

– Послушайте, Стрельский, – сказал Лабрюйер. – Не могли бы вы сходить в аптеку и взять какую-нибудь мазь для моей ноги?

– С охотой. Выдайте, сколько надлежит.

Эту страсть старого артиста соблюдать точность в мелочных расчетах Лабрюйер уже давно подметил.

Деньги у него были – благодаря загадочной «Рижанке». Теперь он немало мог себе позволить – и дал Стрельскому два рубля, наказав купить самую большую банку мази.

При этом присутствовала фрау Бауэр. Она как женщина милосердная проявила интерес к поврежденной ноге и сказала:

– Господину Лабрюйеру не надо тратить деньги в аптеке, когда есть средство дешевле и полезнее.

– Что же это за средство?

– Мазь, которую конюхи готовят для лошадей. Не смейтесь, пожалуйста, мы все, когда нужно это средство, едем на ипподром и покупаем у конюхов. Она, правда, ужасно пахнет. Но старые конюхи умеют делать такую мазь, что хромая лошадь выздоравливает за сутки или немного больше. Что полезно лошади, не может быть вредно человеку!

– И что же, там все конюхи этим занимаются? – спросил удивленный Лабрюйер. Он полагал, что знает все причуды рижской жизни; оказалось, была еще и лошадиная мазь…

– Конюха зовут Карл, Карл Авотинг. Я у него брала. По-немецки говорит, но плохо. Если сказать, что мазь для лошадиных ног – он поймет. Только ее нужно долго и старательно втирать. Он этого не объяснит, но я знаю. Когда втирают – больное место разогревается и боль уходит.

– Прекрасно, – сказал Лабрюйер. – Фрау Магда, мы сделаем так. Сегодня господин Стрельский принесет мне совсем немного человеческой мази, а завтра я поеду за конской. Очень вовремя фрау про нее сказала, я теперь ваш должник. Фрау Магде угодно настоящий штрудель из кондитерской Отто Шварца?

– Настоящий штрудель нужно есть у Отто Шварца, пока он теплый. Разогревать еду вредно.

– А берлинеры с клубничным вареньем? Настоящие берлинеры? А баварские булочки?

– Господин Лабрюйер, наверно, не знает, что их запекают в большой чугунной сковородке с крышкой, в горячем молоке, и тоже подают теплыми.

– Было бы рождественское время – я привез бы вам баумкухен.

– В Риге не умеют делать правильный баумкухен. Его пекут в жестяной форме, а надо – на вертеле, над огнем. Я и сама, наверно, не сумею, а покойная бабушка могла…

– А, я придумал! Бутылочку самого лучшего алаша! У меня есть знакомый аптекарь, который сам потихоньку делает ликеры, я у него возьму. Фрау будет пить кофе с алашем и вспоминать меня.

С такими женщинами, как пожилая и жизнерадостная фрау Магда, Лабрюйер чувствовал себя легко, даже шутил, зная, что шутки будут приняты благосклонно.

– Господин Лабрюйер, наверно, слыхал ночью гром, как будто палили из винтовки, – немного смутившись, сказала фрау Бауэр. – Что это такое было?

– Воры лезли к кому-то, – без зазрения совести соврал Лабрюйер. – С утра приезжал Шульц и рассказал. Вон в тот дом вроде бы они хотели забраться.

И махнул рукой в сторону загадочной дачи.

– Так вот в чем дело, – сказала фрау. – Соседка сдала комнаты даме с детьми и одинокой даме. Сегодня она приходила ко мне в расстройстве – одинокая дама собрала вещи и уехала, не предупредив. До такой степени перепугалась, представляете – ночью стрельба, злодеи лезут в дом. Но соседка об этом ничего не говорила.

– И не заплатила за комнату? – увиливая от объяснений, спросил Лабрюйер.

– Нет, за комнату она как раз заплатила до августа. Она говорила, правда, что может уступить на время комнату своему брату, но отчего бы не предупредить?

– Главное – что соседка не понесла убытка, – нравоучительно заметил Лабрюйер. – Особы, которые летом сдают комнаты, должны быть очень осторожны.

– Да, да!

И ему пришлось выслушать путаную историю о семействе, которое сбежало, не заплатив, было найдено случайно, преследовалось чуть ли не до Либавы, и понять итог дела он не сумел, как ни пытался.

Стрельский принес баночку мази, Лабрюйер растер ею ногу, сам ее перебинтовал, как умел, а вскоре приехали Славский и Водолеев.