Дарья Марак – Индекс 39 (страница 16)

Она была молодой, лет двадцати пяти, с идеальным макияжем и бейджем «Соколова М.А., техник-оператор». Улыбалась профессионально — Виктор знал эту улыбку, он сам учил стажёров так улыбаться. «Нейтральная доброжелательность — основа доверия клиента».

Он протянул паспорт Киры и направление.

Техник-оператор вбила данные, сверила фото.

— Раздевалка номер семь. Все украшения снять, металлические предметы оставить в ячейке. После переодевания — пройти в комнату ожидания 12-Б.

— Я знаю процедуру, — сказал Виктор.

— Тогда вы знаете, что сопровождающий остаётся в общей зоне ожидания.

Марина улыбнулась снова — и Виктор заметил, что улыбка не исчезла, но стала жёстче. Она узнала его. Конечно, узнала. Старшего психолога Лаврентьева. Автора методики.

Кира сжала его руку.

— Я справлюсь.

— Я знаю.

Он проводил её взглядом до двери. Она обернулась на пороге — тонкая фигура в больничной одежде, тёмные волосы, собранные в хвост. На секунду она показалась ему ребёнком — той девочкой с разбитой коленкой, которую он утешал глупыми шутками.

Потом дверь закрылась.

Зона ожидания. Белые стены. Пластиковые стулья, привинченные к полу. На стене — телевизор, транслирующий новостной канал. Диктор говорил о повышении эффективности системы оценки, о новых алгоритмах машинного обучения, которые позволяют выявлять потенциально опасных граждан на ранних стадиях.

Виктор сидел, сцепив руки в замок, и считал плитки на потолке. Метод отвлечения, который он рекомендовал тревожным клиентам. Сейчас он был тревожным клиентом. Сорок две плитки в ширину. Шестнадцать в длину. Шестьсот семьдесят две плитки. Ему было плевать.

Телефон завибрировал — сообщение от Ольги: «Как она?»

Он написал: «На тесте. Потом позвоню».

Неизвестный номер. Сообщение: «Ты думаешь, это поможет?»

Виктор посмотрел на экран. Пальцы похолодели. Он набрал номер — абонент недоступен. Написал: «Кто это?» — и не получил ответа.

Он убрал телефон в карман.

Процедура длилась два с половиной часа. Виктор сидел на пластиковом стуле, менял позу каждые пятнадцать минут, пытался читать информационные брошюры со стойки, но буквы расплывались. В голове крутились сценарии: Кира выходит с улыбкой, говорит, что всё легко. Кира выходит заплаканная. Кира не выходит вообще — её уводят другим коридором.

Он заставлял себя дышать ровно. Провалился в странное оцепенение, когда время перестало существовать.

Дверь открылась.

В коридор вышла Кира. Бледная, с красными глазами, заплаканная. Шла медленно, будто каждый шаг давался с усилием. Техник-оператор Марина шла рядом, держа планшет, и лицо у неё было бесстрастным — тем профессиональным выражением, которое Виктор сам носил каждый день.

— Проходите в кабинет двенадцать, — сказала Марина. — Доктор Смирнова вас ждёт.

— Что с ней? — спросил Виктор, подходя к дочери.

— Стандартная процедура. Лёгкое головокружение после нейросканирования — нормальная реакция.

— Кира?

Она подняла на него глаза. В них было что-то, чего он никогда не видел. Не страх. Не боль. Пустота.

— Я хочу домой, пап, — сказала она тихо.

— Скоро, — он взял её за руку. — Я сейчас вернусь.

Он не вернулся. Он пошёл в кабинет двенадцать.

Доктор Смирнова была женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Она сидела за столом, перед ней лежало заключение — несколько страниц, скреплённых скрепкой. На каждой странице — гербовая печать.

— Садитесь, Виктор Павлович.

Он сел.

— Результат?

Смирнова помолчала. Она смотрела на него с выражением, которое он узнал — это был взгляд врача, который сообщает плохие новости. Виктор сам смотрел так на клиентов перед тем, как сказать: «Ваш ИПН ниже нормы».

— Тридцать девять баллов, — сказала Смирнова.

Тишина.

Виктор слышал, как гудит компьютер. Как капает вода из крана в соседнем кабинете. Как стучит его сердце — медленно, тяжело, как похоронный барабан.

— Это ошибка, — сказал он.

— Мы провели тест трижды, — ответила Смирнова. — Результат стабильный.

— Покажите данные.

— Я не имею права.

— Я её отец. И я — старший психолог Комиссии. Покажите данные.

Смирнова посмотрела на него долгим взглядом. Потом развернула планшет к нему.

На экране — графики нейросканирования. Альфа-ритмы, бета-ритмы, активность лимбической системы. Цифры. Шкалы. Кривые, которые Виктор научился читать за пятнадцать лет.

Он смотрел на графики, и внутри него медленно разрасталась пустота.

— Повышенная активность амигдалы, — сказал он. — Это может быть стресс.

— Мы учли поправку на стресс.

— Снижение фронтальной асимметрии — это может быть усталость. Она не спала всю ночь.

— Мы учли поправку на усталость.

— Вы не можете оценить человека за два часа.

— Мы оцениваем сумму факторов, — сказала Смирнова ровно. — Вы сами писали методику.

Виктор замолчал.

Он смотрел на цифру 39, и она горела на экране, как клеймо.

— Диагноз, — сказал он. — Какой диагноз вы поставили?

Смирнова открыла файл и прочитала официальным тоном:

— «Диссоциативное расстройство с элементами антисоциального мышления. Высокий риск девиантного поведения. Рекомендовано: принудительное наблюдение, курс коррекционной терапии, ограничение социальных контактов».

— Вы отправите её в Центр.

— Мы направим рекомендацию в Комиссию, — сказала Смирнова. — Решение за ними.

— Но практически — да.

Смирнова не ответила.

Виктор смотрел на неё, и внутри него поднималась волна — тёмная, тяжёлая, почти забытая. Он не знал, как это назвать. Ярость. Отчаяние. Или начало конца.

— Я хочу увидеть протокол, — сказал он. — Полный. С сырыми данными.

— Это не предусмотрено регламентом.