Дарья Литвинова – Убойная примета (страница 14)

Беспредметно поговорив еще минут двадцать, Лукашин отправился к начальнику розыска. Через полчаса напряженного разговора тот проводил зональника до машины, пообещал отчитаться после проверки и вернулся к себе. Настроение было поганым, да что там – препаршивым.

Примерно таким же, хотя и по другому поводу, было настроение и у участкового Центральной зоны капитана Мелешко. На его территории орудовал маньяк, а он даже предположить не мог, кого подозревать. Кроме того, на его же территории, в хуторе Темном, проживал и небезызвестный в районе гражданин Мышин, который после обнаружения очередного трупа принялся активно продвигать в народ свою идею о причастности к убийствам сотрудников райотдела, что у маргинальной части населения любви к милиционерам не прибавило. Центральная зона испокон веков славилась паленой водкой, наркоманами и неуклонным ростом квартирных краж. Работы у участкового было много, приверженцев и помощников – мало, а оттого с жуликами он особо не церемонился и душеспасительных бесед с ними не вел: попался – езжай в не столь отдаленные места, без тебя гнид хватает. За это Мелешко не любили и боялись, что, надо заметить, его совершенно не расстраивало.

Этим июньским днем, в то время как начальник уголовного розыска Газиев узнавал безрадостные новости от своего зонального куратора, Мелешко сидел в ТПМ и брал объяснение от Рогулевич Беллы Павловны, бывшей преподавательницы английского языка, а ныне и присно – безнадежно больной туберкулезом алкоголички по кличке Рогулька.

Пикантность ситуации заключалась в том, что Рогулевич когда-то учила Мелешко и нещадно ставила ему двойки в дневник, за что дома будущего участкового столь же нещадно пороли. До сих пор Мелешко так и не смог преодолеть этого двойственного ощущения: привычной брезгливости к опустившейся старой пьянице и потаенного детского страха перед величественной Беллой Павловной, которую побаивался даже директор.

Когда Рогулевич шла по коридору, царственно поворачивая голову с высокой прической-«башней», всем хотелось спрятаться; на ее уроках стояла гробовая тишина, дети даже дышать боялись. Говорили, что один младшеклассник даже обмочился на уроке, потому что ему было страшно попроситься в туалет. Правда это или нет, никто так и не узнал, но Мелешко этот случай врезался в память, потому что он долго потом переживал, как бы не уделаться на уроке строгой «англичанки».

И вот теперь, каждый раз то разгоняя шалман дома у пьяной в дымину Рогульки, то оформляя ее административное задержание по 15.3 КоАП РФ, Мелешко во все глаза смотрел на бывшую учительницу, пытаясь понять, что же заставило некогда величественную даму превратиться в усохшую, шамкающую полубеззубым ртом старуху со скрюченными пальцами, с давно не мытой головой и дурно пахнущим телом.

– Белла Павловна, в котором часу вы пришли домой?

– В одиннадцать.

Рогулевич сидела на стуле, прижимая к себе правую руку и чуть покачиваясь. Глаза ее были мутные, но разговаривала Рогулька трезво, с утра если и опрокинула рюмашку-другую, то не больше. Накануне вечером ее избил сожитель, вывихнул руку и поставил под глаз свежий синяк; Рогулька была пьяна и милицию не вызвала, но наутро, почувствовав, что не может шевелить пальцами, отправилась в ТПМ с заявлением.

– Ваш сожитель уже был дома?

– Был. Ужратый, свинья позорная. Начал меня бить, я только…

– Белла Павловна, выражения выбирайте.

– А я че? Я выбираю… Я только сандали сняла, он начал меня по дому таскать. Мол, поздно пришла. А я че? Я ему сказала: я свободная женщина, встречаюсь с кем хочу, он меня тогда на пол бросил и давай ногами.

«Свободная женщина» шумно потянула носом.

– Я рукой закрылась, он мне давай руку тянуть, вывернул. Потом в глаз кулаком засадил, аж искры полетели. Ну, на коленях потом ползал там, прощения просил, водки мы с ним выпили бутылку и уснули.

– А почему только сейчас заявление подаете?

– Дык вчера ж ты бы меня бортанул, я ж бухая была.

Не согласиться Мелешко не мог.

– Желаете привлечь сожителя к уголовной ответственности?

– Да, – торжественно кивнула Рогулевич. – Пусть расплатится за свои грехи.

Сдерживая ехидную ухмылку, Мелешко закончил писать объяснение и протянул его Рогульке, та подписала, не читая. Ни единого сомнения в том, что через два дня Рогулька прибежит просить свое заявление обратно, когда поймет, что вместе с агрессивным сожителем уходит и ежедневная порция самогона. Но сейчас Белла Павловна была полна решимости отомстить за переливающийся под левым глазом фингал.

Распрощавшись с бывшей учительницей, Мелешко уселся было за отказные материалы, которых скопилось превеликое множество, как в кабинет без стука вошел, да что там – вплыл, гордо подняв голову, Мышин Григорий свет Викентьевич. В руках у него была увесистая папка.

– Здравствуйте, Петр Олегович, – басом прогудел Мышин и оглянулся в поисках стула. – Я к вам по делу государственной важности.

– Григорий Викентьевич, в настоящий момент у меня нет времени, чтобы…

– Никакие дела не могут быть важнее государственных, – широким жестом прервал участкового Мышин и, протерев ладонью скамью у стены, опустился на нее и раскрыл папку. – Я принес заявление о привлечении к уголовной ответственности гражданина Ельцина Бориса Николаевича.

Мелешко с тоской посмотрел в окно: на улице гуляли дети, торопились куда-то прохожие, им не было никакого дела до сумасшедшего Мышина и несчастного участкового, который должен будет его выслушать. Сомнения в том, что Мышин принес заявление не на покойного президента, а на его однофамильца, отсутствовали.

– Чем вам Борис Николаевич не потрафил?

– Не мне, не мне, не передергивайте. Это заявление подано в защиту неопределенного круга лиц. Считаю, что бывших прокуроров не бывает, и я, как и любой человек с погонами, должен пресекать злодеяния во всех эшелонах власти.

Приехали. Капитан Мелешко обреченно спрятал бумаги в стол и в который раз проклял несовершенство механизма принудительного помещения в психиатрическую лечебницу. Бывший прокурор-механизатор Мышин уже раскладывал на скамье документы, изобличающие скончавшегося президента в каких-то одному Мышину известных преступных деяниях. Рабочий день грозил затянуться…

…Белла Павловна Рогулевич неторопливо возвращалась домой. Ей было жарко, вывихнутая рука ныла. Дома наверняка сидит проспавшийся сожитель, который потребует объяснений, где она была все утро; ничего она не побоится, скажет, что в милиции. Обращается с ней, как с животным, вот она ему и отомстит.

Рогулевич сама не заметила, как докатилась до такой жизни – чтобы ее били и унижали. Пить она начала давно, после того как ушел муж. Она обожала супруга, старалась, чтобы он ни в чем не нуждался – зарплата у него была маленькая, муж работал лаборантом в институте, получал копейки, но Беллу это не смущало. Она занималась репетиторством, работала одновременно в двух школах – одна в Борисовском районе, другая в городе, с английским уклоном; брала на дом халтурки, подработки, переводила детские книжки. Деньги в семье были всегда. Только вот детей не было – еще в юности Белле вырезали матку. А муж хотел детей.

Несмотря на свою маленькую зарплату и вечную лень, он был обаятельным мужиком, у которого не было отбоя от женщин; он очень хотел увидеть свое продолжение в детях, потому что считал себя гением – естественно, непризнанным. Белла была согласна его на руках носить, дошла даже до того, что разрешила бы зачать ребенка с другой женщиной, лишь бы муж не уходил, но тот ушел – в один далеко не прекрасный день собрал свои вещи и объявил, что скоро станет отцом и нужен в другой семье. Развели их заочно. С тех пор Рогулевич стала пить.

Рядом с ней не было матери, которая поддержала бы ее – Белла росла с теткой, мать погибла, еще когда девочка была дошкольницей. Не было подруг – Белла всю себя отдавала любимому супругу. В школе учителя недолюбливали ее из-за постоянного стремления урвать побольше часов, побольше учеников для частных занятий, из-за нежелания общаться. А Белла действительно не хотела общаться с коллегами, у нее был обожаемый муж. И вот – он ушел и живет счастливо, и целует женщину, которая подарила ему сына и беременна вторым, а Белла в сорок с лишним лет осталась одна, без настоящего и без будущего.

Сначала она выпивала понемногу, потом стало тяжело собираться по утрам, идти на работу – и к вечерней дозе прибавилось два утренних стакана крепкого вина. Все сложнее стало собираться с мыслями. Белла отказалась от частных уроков, потом перестала преподавать в английской школе в Борисове. А потом ее уволили и из районной школы. Пятнадцать лет пролетели для нее, как один сумрачный похмельный день – она уже и не помнила, как все происходило, как была продана большая квартира и куплен домик-сарайчик в Кирпилевке, как появился сожитель Жека, как она дошла до того, что почти каждый вечер он бьет ее, а потом начинается совместная пьянка, иногда не только вдвоем; иногда у нее собирается целая когорта хуторских алкашей, и Петя Мелешко, которому она когда-то ставила двойки за ужасный английский, за шиворот вытаскивает их из дома, а потом, примостившись на краешке грязного стула, составляет очередной административный протокол…