Дарья Литвинова – Холодное послание (страница 25)

– Я сам сбегаю, у меня ботинки шипованные. – Легостаев легко спустился со ступенек вниз – ну хвала Аллаху, хоть в травматологии лед с лестницы сбили. – А тебе со своими каблучочками максимум по коврикам надо ходить. Светочка, ну вы же медсестра с дипломом, а по такой погоде цепляете шпильки. Мало вы каждый день переломов видите?

Ласково, но твердо отчитывая медсестричку, Легостаев краем глаза заметил, что неподалеку от лавочки нервно курит высокая, под два метра ростом, красавица в короткой шубке. Внешность у нее была исключительной, травматолог засмотрелся и потерял нить разговора. Вот кончилась ее сигарета; сильная затяжка, окурок летит в снег, а из пачки уже вытягивается другая. Светочка посмотрела в ту же сторону и ревниво поджала губки, но Легостаеву было не до медсестры. Божественная красота. Только лицо грустное и что-то чересчур бледное, и морщится она нехорошо, и жест, который красавица повторила дважды, травматологу не понравился – она потирала место, где сердце. Ей бы не курить, а валидольчику под язык и прилечь. Легостаев решил сбегать в магазин, и, если красавица еще будет стоять, попробовать с ней заговорить.

В ларьке напротив он взял несколько булок и шоколад для Светочки, торопливо расплатился и выскочил на улицу. Красавица неподвижно стояла на том же месте. Легостаев убедился, что нет машин, быстро перешел через дорогу…

Красавица в шубе вдруг сделала шаг вперед и стала падать.

«Поскользнулась!» – промелькнуло у травматолога в голове, и он почти побежал, насколько позволяла наледь, к лавочке, чтобы попробовать подхватить ее. В голове прокручивались варианты: руки вряд ли сломает, шуба самортизирует, мех толстый; а вот ножки в сапогах на шпильке – «Сейчас же заставлю Свету переобуться!» – может вывихнуть, да и головой можно приложиться качественно… он не успел – красавица упала, чуть набок, лицом вниз. Удержать ее подскочившей маленькой Светочке было не под силу. К лавочке с другой стороны спешил какой-то усатый мужик.

– Она не дышит, кажется! – пытаясь перевернуть женщину, быстро проговорила Света. – Ой, Дмитрий Романович, она не дышит, что делать-то?

Легостаев опустился на колени и приложил руку к шее женщины. Почему-то он не мог нащупать пульс, перевернул женщину на спину и отшатнулся. Ахнула Светочка.

Черт подери.

С прекрасного лица на него смотрели мертвые немигающие глаза.

…Как и на улице Зеленой, ГнР приехала довольно быстро; Легостаев не удивился, увидев уже знакомого сердитого парня в куртке-дутике. Парень выглядел уставшим. Теперь травматолог уже знал, что это – оперуполномоченный районного отдела. Он неловко вылез из «уазика», подошел к трупу и длинно присвистнул, после чего внятно сказал:

– Твою мать!

Легостаев подобрался поближе.

– Кто обнаружил? – стоя вполоборота к нему, спросил парень. Легостаев со Светочкой переглянулись.

– Да на наших глазах все было…

– Паспорт дайте, – не глядя, протянул к нему руку парень в дутике. Легостаев полез в куртку, про себя отмечая ощущение дежавю. Парень в дутике взял паспорт, открыл первую страницу, после чего поднял голову и удивленно посмотрел на травматолога. – Ленина, двадцать? – спросил он. – Мы же встречались с вами буквально на днях.

– Встречались, – радостно, хотя радость в данном случае была не совсем уместна, подтвердил Легостаев, принимая паспорт назад и поглубже запихивая в карман. – На Зеленой, два, где человека зарезали. А раскрыли, кстати?

– Работаем… Послушайте, а здесь вы что делаете?

– Я работаю травматологом. Врач, знаете ли… – да черт бы подрал эту его вечную хвастливость своей профессией! – Травматология находится в этом здании, на первом этаже, а напротив у нас магазин. Купил вот… – Легостаев продемонстрировал полупрозрачный пакет, – булок на обед и шоколадку. Погода видите какая? Пациентов столько, что нормально поесть не выскочишь, так перехватываем.

Парень в дутике смотрел на него как-то странно.

– Переходил дорогу – женщина стала падать. Я бросился к ней, у меня «Гриндерсы» с шипами, почти не поскальзываюсь. Думал, подхвачу, а то сломает себе что-нибудь, а у нас и так процент повышен… Господи, что это я говорю, – смутился Легостаев. – Ну вот, добежал, а к ней уже медсестричка наша подошла, Света, и дядька какой-то. Света сказала, что она не дышит, я расстегнул шубу – а пульса уже нет. Думаю, инфаркт. Клиническая картина.

Парень смотрел на него и молчал.

– Ладно, – наконец произнес он. – Пройдите, пожалуйста, к патрульному автомобилю…

– Слушай, мутный этот врач какой-то, – с сомнением покачал головой Вершин, выслушав на следующий день рассказ напарника. – Что это вокруг него все мрут? И что, говорит, что Дюкареву первый раз увидел?

– Да. Обратил внимание, что она стояла у травматологии и курила, подумал, что очень красивая женщина. Пошел за булками на обед, возвращаясь, увидел, что она стала заваливаться на бок. Там медсестра возле лавочки курила, она сразу к ней кинулась. Смерть мгновенная.

– А вскрытие было уже?

– Было, инфаркт. У нее болезнь какая-то была сложная, совсем запущенная, а она не лечилась ни секунды.

– А от чего так резко?

– Черт его знает, – Калинин затянулся сигаретой. – Перенервничала. Перекурила. Образ жизни опять же… все вместе.

– А я на нее орал, – сокрушенно сказал Вершин и тоже полез в карман за «Винстоном». – Кто же знал, что она такая гнилая внутри, с виду – кровь с молоком. У нее девчонка осталась двенадцати лет и бабка полусумасшедшая, представляешь?

– А отец у девчонки есть?

– Откуда? Дюкарева и сама не знала, наверное, от кого принесла. Ладно, царствие ей небесное, не будем плохого говорить. Поеду к Мирзояну, врачи звонили, сказали, он пришел в сознание…

– Добро. Поедем вместе, забросишь меня в комитет… Жена твоя не вернулась?

Вершин помрачнел.

– Нет. Жены нет, а у жены совести нет. Знал бы ты, как надоело каждый вечер ледяную гречку жрать.

– Что мешает разогреть?

– А лень…

Жена Вершина, двадцатишестилетняя Жанна, лечилась в санатории от какой-то женской болезни, Калинин не уточнял, да и сам Вершин, кажется, знал с трудом. Путевку в элитный пансионат-лечебницу ей подарили на Новый год родители – точнее, путевок было две, на нее и Вершина, но кто отпустит опера по тяжким в новогодние праздники? Жанна поехала с подругой, и майор грустил уже вторую неделю.

– Предлагаю вариант, – коварно начал Калинин. – Сегодня ужинаем у меня. Горячие отбивные с отварной картошкой, сметана, водка, ясный день. На десерт… к черту десерт, и так наедимся. Можно салат взять.

– А взамен?

– Вот тебе и взамен, завтра же воскресенье, нам в контору не надо, а на сегодня я машиной обеспечен, до дома с комфортом доберусь. А в понедельник утром за мной заедешь и подбросишь на работу. До смерти надоел общественный транспорт.

Вершин мрачно покосился на капитана. Переть через утренний город сначала в один конец за Калининым, а потом в другой – в контору ему не улыбалось. Гречка не улыбалась еще больше. А если картошка с водкой – за руль все равно не сядешь, ну его на хрен, этот гололед.

– Не пойдет, Сеня, – при этих словах капитан грустно вздохнул. – Ты живешь у черта на рогах, в понедельник мне точно будет лень тебя забирать. Давай я уж из чувства солидарности просто подброшу тебя до дома, а ты мне отбивную, может быть, за это вынесешь.

– Идет! – тут же повеселел Калинин.

…Воскресное утро было мрачным, снежным, серым. Капитан приоткрыл глаза и увидел напротив себя в окно заледенелую ветку, на которой покачивалась ворона – черная, нахохлившаяся, угрюмая, она удивительно напоминала майора Вершина в профиль. Капитан фыркнул и помахал вороне рукой; она посмотрела на него равнодушно и отвернулась.

– Сеня, ты чего фыркаешь? – сонно пробормотала рядом Юля. Калинин виновато посмотрел на нее.

– Ворону увидел.

– И чего?

– На Вершина похожа. Разбудил, да?

Юля кивнула и зарылась носом в подушку; в доме опять было холодно, батареи почти не топили, и они спали под двумя толстыми одеялами, но все равно мерзли. Калинин поплотнее укрыл жену, собираясь вставать, и тут зажужжал мобильный телефон под ухом.

– Да, слушаю.

– Привет, Сеня, – раздался в трубке голос Вершина, – не спишь?

– Меня больше интересует, почему ты не спишь, – злобно прошептал капитан, вылезая из кровати и ежась от холода. – Который час? Девять?

– Половина восьмого.

– Саня, ты охерел?

– Сейчас ты охереешь. Короче, звонит мне только что дежурка. Я ж, естественно, еле сдерживаясь от нецензурщины, таким же вежливым голосом, как у тебя, выясняю: какого дьявола. Оказывается, пришли два лица без определенного места жительства и требуют поговорить либо с капитаном Калининым, либо с майором Вершиным.

– Да пошли они!

– Я то же самое и сказал. Тогда в дежурке сообщили, что бомжи на своем настаивают и говорят, что это касается убийства на Зеленой. Мол, что-то они там натворили. Короче, собирайся, я через тридцать минут буду у тебя, дороги сейчас пустые.

И майор положил трубку. Калинин с досадой посмотрел на настенные часы, убедился, что восьми еще нет, и поплелся в ванную. Минут через сорок снизу просигналили; капитан выглянул в окно и увидел «ниву».

– Юль, я уехал, – сказал он жене, целуя ее в теплую щеку. – Там Вершин приперся, нужно смотаться в отдел. Проснешься, позвони.