Дарья Куйдина – Как раскрыть творческий поток и обрести себя (Часть 1) (страница 8)

Иногда творчество убивается не критикой, а равнодушием. Это, пожалуй, еще больнее. Вы приносите маме свой рассказ, который писали три дня, дрожа от волнения. Вы вложили в него все свои детские переживания, всю свою нежность. Мама жарит котлеты. Она устала, у нее злой начальник и кредит. Она берет листок, бегло просматривает его, не вытирая рук, и говорит: «Угу, молодец. Положи на стол. Ты уроки сделала? Мусор вынесла?». И все. Никакой реакции. Ваш дар упал в пустоту. Вы понимаете страшную вещь: ваше творчество никому не нужно. Оно не имеет ценности. Ценность имеет только вынесенный мусор и «пятерка» по математике. И вы делаете вывод: чтобы быть любимой, я должна быть полезной. Я должна быть функцией. Творчество – это бесполезная блажь, которая только отвлекает от «настоящей жизни». И вы становитесь самой полезной, самой эффективной, самой удобной женщиной на свете, внутри которой медленно умирает поэт.

Мы должны понять одну важную вещь про наших родителей и учителей. Они не были злодеями. Они не просыпались утром с мыслью: «Как бы мне сегодня уничтожить творческий потенциал моей дочери?». Они действовали из страха. Они сами были травмированными детьми, выросшими в мире, где «высовываться» было опасно. В их картине мира творчество было ненадежным путем. «Художник – значит голодный», «Артистка – значит гулящая», «Писатель – значит пьяница». Они хотели для вас безопасности. Они хотели, чтобы у вас была «твердая профессия», «кусок хлеба». Они обрезали вам крылья, чтобы вы не разбились, падая с высоты. Они сделали это из искаженной любви. Понимание этого не отменяет вашей боли, но оно помогает перестать видеть в них монстров и увидеть в них просто испуганных людей, которые не ведали, что творили. Прощение – это важная часть археологии. Мы раскапываем прошлое не для того, чтобы найти виноватых и предъявить им счет, а для того, чтобы забрать оттуда себя.

Но есть еще один аспект этой драмы – школьная система. Школа – это конвейер по производству стандартизированных деталей. Творчество – это всегда индивидуальность, это всегда отклонение от нормы. Школа не знает, что делать с отклонениями. Ей нужны правильные ответы. Ей нужны ровные строчки. Ей нужна тишина в классе. Я помню историю про девочку, которая писала сочинения стихами. Ей ставили «три» за то, что она «не раскрыла тему» и «нарушила структуру». Ей говорили: «Пиши как все, не умничай». Система образования нацелена на развитие левого полушария – логического, аналитического, линейного. Правое полушарие – образное, интуитивное, творческое – остается на задворках, как бедный родственник. Нас учили, что есть «важные» предметы – математика, физика, русский язык, и есть «развлечения» – рисование, музыка, труд. Этот иерархический подход мы перетащили во взрослую жизнь. Мы считаем, что составить отчет – это «работа», а вышить картину – это «баловство». Мы сами стали своими строгими учителями, которые ставят двойки за «несерьезность».

Раскопки часто приводят нас к периоду подросткового возраста. Это время, когда потребность в принадлежности к группе становится важнее собственной уникальности. В 13-15 лет быть «странным» – это социальное самоубийство. Если ваши друзья слушают попсу, а вы любите классику, вы будете скрывать это, чтобы вас не исключили из стаи. Если круто быть циничным, вы задушите в себе романтика. Мы надеваем социальные маски, чтобы выжить в джунглях подростковой иерархии. И очень часто эти маски прирастают к лицу. Мы забываем, что мы притворялись. Мы начинаем верить, что мы и есть эти циничные, прагматичные, «крутые» тетки, которым нет дела до «всяких там соплей». Но где-то глубоко внутри та 13-летняя девочка все еще пишет стихи в тайный дневник и плачет над закатом, просто вы потеряли ключ от комнаты, где она сидит.

Как же происходит процесс извлечения осколков? Как нам вернуть ту энергию, которая была заблокирована в момент травмы? Мы должны вернуться туда. Не физически, конечно, но эмоционально. Это называется рескриптинг – переписывание сценария. Мы должны вернуться в ту ситуацию, где нам было больно и стыдно, но вернуться уже не как беспомощный ребенок, а как Взрослая, Мудрая, Сильная Женщина – та, которой вы являетесь сейчас.

Представьте, что вы обладаете машиной времени. Вы настраиваете ее на тот самый день, когда учительница высмеяла ваш рисунок. Вы входите в класс. Вы видите себя маленькую, сжавшуюся за партой, глотающую слезы. Вы видите торжествующую учительницу. Вы видите смеющихся одноклассников. Что вы сделаете? Вы, взрослая, подойдете к той парте. Вы встанете между девочкой и классом. Вы закроете ее собой. Вы посмотрите в глаза учительнице – спокойно, твердо, с высоты своего опыта – и скажете: «Как вы смеете? Как вы смеете унижать ребенка? Этот рисунок прекрасен. В нем есть душа, в нем есть видение, которого вы, к сожалению, лишены. Ваша задача – учить, а не калечить. Оставьте ее в покое». А потом вы повернетесь к маленькой себе. Вы обнимете ее за плечи. Вы вытрете ей слезы. Вы скажете ей: «Малышка, не слушай их. Они просто ничего не понимают. Ты талантлива. Твоя синяя лошадь – это чудо. Я здесь. Я из будущего. Я пришла сказать тебе, что у нас все получится. Мы будем рисовать. Мы будем создавать миры. И мы будем счастливы. Я никому больше не дам тебя в обиду. Ты в безопасности».

Вы забираете ее из этого класса. Вы забираете этот рисунок. Вы вешаете его в золотую рамку в своем внутреннем музее. Это невероятно мощная практика. Когда вы делаете это в своем воображении, ваш мозг, который не очень хорошо отличает яркую фантазию от реальности, начинает исцеляться. Нейронные связи перестраиваются. Травма перестает быть открытой раной и становится шрамом – памятью о битве, которую вы, в конечном итоге, выиграли, потому что вернулись за собой.

Иногда травма связана не с конкретным событием, а с атмосферой бедности и выживания. «Не до жиру, быть бы живу». Если вы росли в 90-е, вы знаете, о чем я. Родители выживали. Творчество воспринималось как непозволительная трата ресурсов. Краски стоили денег. Музыкальная школа стоила денег. Танцевальный костюм стоил денег. «У нас нет денег на ерунду», – эта фраза стала приговором для многих талантов. Ребенок быстро усваивает: мои желания – это обуза для семьи. Если я хочу рисовать, я делаю маме больно, потому что ей придется тратить деньги, которых нет. Я лучше откажусь от желания, чтобы спасти маму. Это великая детская жертва. Мы жертвуем собой, чтобы сохранить стабильность семейной системы.

Но теперь, внимание, вопрос: сейчас вы выживаете? Сейчас, когда вы читаете эту книгу, вам действительно нечего есть? Скорее всего, нет. Вы выросли. Вы зарабатываете. Но вы продолжаете жить по инерции той дефицитарной мышления. Вы можете купить себе дорогой крем для лица (потому что это «инвестиция в молодость»), но у вас рука не поднимается купить себе профессиональный набор пастели за те же деньги (потому что это «баловство»). Вы заходите в магазин товаров для хобби, трогаете эти кисти, эту бумагу, эти ткани, и внутри вас просыпается «жаба», которая говорит маминым голосом: «Это дорого. Зачем тебе? Положи на место». Археология души требует, чтобы мы раскопали и этот пласт – пласт запрета на изобилие, запрета на радость. Вы должны совершить акт возмездия бедности. Вы должны пойти и купить себе самые лучшие карандаши. Не детям, не внукам – себе. Это терапевтическая покупка. Вы покупаете не карандаши, вы выкупаете свое право на творчество у призрака нищеты.

Есть еще один вид потери искры – это «сравнительная травма». Это когда у вас была подруга, или сестра, которая делала что-то лучше вас. «Вот Маша рисует – это да, талант. А ты, Катя, лучше математикой занимайся». Нас постоянно сталкивали лбами. Нас ставили на табуретку и сравнивали. И если вы не были «лучшей» в классе, в кружке, в дворе, вы делали вывод, что вы «никакая». Мы усвоили дурацкую идею: «Если я не могу быть первой, я не буду играть вообще». Синдром отличницы убивает творчество наповал. Творчество не терпит иерархии. Ван Гог не лучше Пикассо, он просто другой. Моцарт не лучше Баха, это разные вселенные. Ваше творчество ценно не потому, что оно лучше чьего-то, а потому, что оно ваше. Никто во Вселенной не может нарисовать так, как вы. Никто не может написать так, как вы. Ваш почерк, ваш мазок, ваша интонация – это ваш уникальный отпечаток пальца на ткани мироздания. Когда вы отказываетесь творить, потому что «Маша делает это лучше», вы лишаете мир своего уникального цвета. Машин цвет уже есть. Вашего – нет.

В процессе наших раскопок мы неизбежно наткнемся на кладбище заброшенных проектов. Недовязанный свитер, лежащий в шкафу десять лет. Начатый роман, брошенный на третьей главе. Курсы фотографии, оплаченные, но не пройденные. Мы смотрим на эти «памятники» и чувствуем вину. «Я непостоянная. Я ничего не довожу до конца. Я загораюсь и гасну». И это тоже становится поводом не начинать ничего нового. «Зачем начинать, если все равно брошу?». Но давайте посмотрим на это иначе. Что, если это не кладбище, а лаборатория? Что, если каждый из этих проектов был нужен вам не для результата, а для процесса, для получения определенного опыта, определенной эмоции в тот момент времени? Вы повязали свитер, успокоили нервы, поняли принцип – и вам стало скучно. Это нормально! Вы не обязаны довязывать свитер, если он перестал приносить радость. Вы не на фабрике по производству свитеров. Творчество должно давать энергию, а не отнимать ее. Разрешите себе быть «сканером», как называет таких людей Барбара Шер. Разрешите себе перебирать увлечения. Вы ищете. Вы пробуете мир на вкус. Это не непостоянство, это жажда познания. Перестаньте ругать себя за брошенные начинания. Поблагодарите их за то, что они были в вашей жизни, и идите дальше.