Дарья Кочерова – Тени заезжего балагана (страница 12)

Уми нахмурилась. О том, как появлялись ёкаи, никто не знал – даже сами духи. Они говорили, что истина была ведома только потомкам рода Содзёбо – последней династии могущественных князей ёкаев, чей род до сих пор не прервался. А они не спешили делиться откровениями со своими поддаными.

Так что домыслов о происхождении ёкаев и впрямь было много. Кто-то говорил, что духов порождала сама ки – великая животворящая сила, пронизывающая весь мир. Другие же считали, что ёкаями становились души когда-то умерших людей и прочих живых существ: в теле духов они обретали второе рождение и наделялись способностями к магии.

Голодные же призраки, которых упомянула О-Кин, не были ни живыми, ни мёртвыми. Эти существа когда-то были душами, не сумевшими обрести покоя в Стране Корней. Отвергнутые миром живых и царством мёртвых, эти неприкаянные души были вынуждены обретаться между мирами, пожирая всё живое, до чего могли добраться. Вот почему люди издревле почитали дзасики-вараси и прочих духов, охранявших странников в дороге, – сила ёкаев держала голодных призраков на почтительном расстоянии от человеческих жилищ и тех, кто был под защитой дружественных духов.

Если то, что предлагал сделать Сан, могло навлечь беду на всех обитателей усадьбы, то пойти на такое Уми попросту не могла. Пускай лучше проклятие убьёт её, чем она станет причиной гибели отца и всех, кого знала и любила с самого детства!

– Я не могу подвергнуть опасности своих близких, Сан, – ответила Уми. – Спасибо, что пытался помочь мне, но придётся всё-таки поискать другое решение.

Сан наклонил голову.

– Если вдруг передумаешь, я расскажу тебе, что нужно делать, – ответил он.

– Не передумает, – ответила О-Кин вместо Уми. Она всё ещё сердилась на Сана, и потому тон её был непривычно резким. – Если и впрямь хочешь помочь, погуляй по городу и поищи колдунов. Тогда, быть может, О-Кин разрешит тебе остаться.

Уми хотела было объяснить О-Кин, что это она позвала Сана какое-то время пожить в усадьбе, пока он не сможет вернуться домой, но от усталости не смогла вымолвить ни слова. Стены комнаты заходили ходуном, а в ушах вдруг зашумело так, словно к голове внезапно прилила вся кровь, что до того спокойно бежала по жилам.

Похоже, что-то резко переменилось в лице Уми, потому как О-Кин тут же подлетела к ней и подхватила под локоть, не давая упасть. С пухленьких, словно кукольных, щёчек О-Кин разом сошли все краски, а её глаза были полны тревоги.

– Тебе стоит прилечь, – произнесла О-Кин тоном, не терпящим возражений.

«Я бы уже давно лежала, если бы кое-кто не решил поболтать на сон грядущий», – чуть было не сорвалось с языка Уми.

– Уже началось, – донеслось от дверей встревоженное бормотанье Сана. – Проклятая метка будет подпитываться силами Уми до тех пор, пока не убьёт её!

– Сейчас О-Кин тебя убьёт, если не поспешишь и не отправишься на поиски колдуна!

С этими словами дзасики-вараси махнула рукой в сторону Сана, и тот кубарем выкатился в услужливо раздвинувшиеся двери. Бесцеремонно выдворенный в коридор ёкай что-то проворчал и с неохотой затопал по лестнице.

Когда шаги Сана стихли внизу, О-Кин вернулась к Уми и уселась рядом с ней, словно заботливая сестрица.

– О-Кин не доверяет этому духу, – понизив голос, проговорила она. – Больно много на себя берёт. Притвориться ёкаем, ну надо же!

– Если у меня и правда осталось не так уж много времени, – пробормотала Уми, с трудом борясь с дремотой, – то, может, и впрямь стоит попробовать притвориться ёкаем? Всё, что цветёт, рано или поздно неизбежно увянет…

О-Кин нахмурилась, но ничего говорить не стала, потому что Уми уже глубоко задышала, погрузившись в сон. Тяжело вздохнув, дзасики-вараси положила ладонь на лоб Уми и что-то тихо прошептала. В тот же миг весь дом будто бы выдохнул: заскрипели ставни на окнах, все раздвижные двери разом приоткрылись, впуская с улицы ветер.

– Пока ты под защитой этого дома, никто не сможет тебе навредить, – чуть слышно прошептала О-Кин, и глаза её заблестели немного ярче, словно от подступивших к ним слёз. – Однажды О-Кин уже дала это обещание и потому сдержит его, чего бы ей это ни стоило…

Когда Уми проснулась, рядом с ней никого не оказалось. Она не помнила, как заснула, но зуд в предплечье оживил в памяти разговор с ёкаем. Кто-то её проклял…

Уми вдруг захотелось сжаться, чтобы стать как можно меньше, и спрятаться под одеялом. Давняя привычка детства давала о себе знать до сих пор. Уми пряталась под одеялом в тот день, когда ушла мать, и продолжала делать это много дней спустя, когда она перестала ждать, что вот-вот скрипнут раздвижные двери её комнаты и родные тёплые руки снова обнимут, как раньше.

Умом она понимала, что бесполезные прятки не вернут мать и не склеят трещину в их семье, как делают иногда мастера со старой посудой. Они смешивают лак с золотым порошком и осторожно заливают им трещины в чашах и пиалах. Уми не раз видела такую посуду в гончарных мастерских, вот только от одного взгляда на позолоченные трещины в тарелках ей становилось тоскливо. Каким бы красивым ни был шрам, шрамом он на всю жизнь и останется…

Солнце поднялось высоко, и его рассеянные лучи проникали сквозь решётчатые деревянные ставни. Уми заставила себя оторваться от футона и отодвинуть ставни, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха. Она готова была сделать всё что угодно, лишь бы отогнать непрошеные мысли о матери на самые задворки своей памяти – туда, где им было самое место. Сейчас Уми сильнее должны были волновать собственные проблемы.

Например, как снять проклятие, пока оно не убило её.

День уже был в самом разгаре. По разморённому жарой воздуху носились блестящие огромные стрекозы: Уми невольно засмотрелась на их рваный полёт над небольшим прудом в дальней части сада. От амбара доносился зычный голос Томоко, которая указывала нескольким служанкам и братьям клана Аосаки, посменно охранявшим усадьбу, что надо делать. Уборка, которая каждый год затевалась перед Обоном, была в самом разгаре. Предков следовало встречать в чистом доме, и потому приготовления ко Дню поминовения ушедших с лёгкой руки Томоко начались ещё в начале месяца.

Кто-то из служанок оставил в комнате небольшую лохань с чистой прохладной водой. Раздевшись донага, Уми с наслаждением умылась над лоханью, а потом и переоделась во всё чистое. Жёлтая рубаха, расшитая белыми цветами сливы, и штаны-хакама в мелкую полоску – в них, в отличие от кимоно, легко можно было спрятать револьвер в карманной кобуре. С оружием Уми предпочитала не расставаться.

После умывания она почувствовала себя намного лучше, и страх, который поначалу охватил её, стоило только вспомнить о багровой отметине на предплечье, постепенно отступил. При свете дня всё перестало казаться Уми столь же безнадёжным, как то было утром, когда она только узнала о проклятии и совершенно не представляла, что с этим делать.

У неё есть ещё время, и она обязательно со всем справится. Иначе просто и быть не может.

Открыв дверь, Уми чуть не споткнулась о небольшую пиалу, которую кто-то оставил прямо у порога. Тихо ругнувшись себе под нос, Уми наклонилась и взяла пиалу в руки. К её боку приклеился небольшой пожелтевший кленовый листочек – он пощекотал Уми пальцы, и потому она его заметила. Аккуратно отлепив листочек от пиалы, Уми увидела, что на нём было что-то написано:

«Выпей всё, станет лучше. С.».

Уми понюхала содержимое пиалы: на неё пахнуло горьким травяным духом. Похоже, прежде чем отправиться на поиски колдуна, Сан приготовил для неё какое-то полезное снадобье. Уми не ожидала от малознакомого духа такой отзывчивости. И чего О-Кин на него так взъелась?

Отхлебнув глоток, Уми поморщилась – на вкус снадобье оказалось горьким и вяжущим, как недозрелая хурма. Чтобы не растягивать мучение надолго, вторым большим глотком Уми осушила пиалу и помотала головой. Теперь она была согласна прямо сейчас притвориться ёкаем или самой отправиться на поиски колдунов, лишь бы не пить больше эту гадость!

Спустившись вниз, Уми поразилась тому, какая во всём доме стояла тишина. Ведущие в сад сёдзи были настежь распахнуты, чтобы впустить внутрь хоть немного прохладного ветра, задувавшего с реки. Где-то неподалёку тихонько трещал кузнечик.

Уми подумала, что во всём доме она одна, и потому вздрогнула от неожиданности, когда дверь, ведущая в кабинет отца, с тихим шорохом отъехала в сторону.

Итиро Хаяси выглянул в коридор. Он сдвинул очки на переносицу и прищурился, глядя на Уми.

– Ну наконец-то! – проворчал он, смерив её внимательным взглядом. – А то я уже начал бояться, что ты проспишь до самого ужина.

Он поманил Уми к себе и тут же снова скрылся в своём кабинете. Вздохнув, она неслышно скользнула следом, задвинув за собой дверь.

Итиро Хаяси был крепким и жилистым мужчиной, которому скоро должно было сравняться пятьдесят. Но выглядел он значительно моложе своих лет, и лишь седина, украшавшая виски, выдавала его истинный возраст. Он всегда убирал волосы в крепкий пучок на макушке, а когда читал, то непременно надевал очки. За последние несколько лет зрение у отца стало сильно портиться, и потому пришлось обзавестись очками – этим чудесным изобретением из Глэндри, которое помогло многим тейсэнцам вновь увидеть мир так, как должно, во всей его полноте.