Дарья Гущина – Ведьмина сила (страница 59)

Они уходили прямо из комнаты Эллы. Надев с помощью ученицы перчатки, наставница открыла прямой портал, и через пять минут они стояли посреди цветущего луга. Горячий душистый ветер, трава по пояс, едва заметная тропа, жужжание пчел и шмелей. В двадцати шагах темнела еловая стена.

— Но ведь сейчас весна! — удивленно заметила Мара. — Апрель! Мы… в прошлом?

— Бабка Лукерья мертва уже второй год, — Элла сняла перчатки и первой пошла по тропе. — Да, это ее прошлое. И тебе нельзя находиться здесь больше часа. Засекай время и ставь оповещение с запасом минут в пятнадцать.

Бабка Лукерья жила бобылем на опушке леса, и на ее дом Мара дивилась, как ребенок. Настоящая избушка ведьмы из детских сказок! Покосившиеся мшистые стены из толстых бревен, крыша — еловые лапы, небольшой огородик, кривой колодец из черных досок, пучки трав на самодельной оградке.

— Раньше здесь большая деревня была, — пояснила Элла, — а потом места обезлюдили, заросли лесом. Остался лишь колодец да старое кладбище. Да бабка Лукерья.

Отступница, вспомнила Мара досье, крепко дружила с Ехидной, пока едва не оказалась на жертвенном камне. Отбилась, лишившись левой руки с «углем», попалась наблюдателям и согласилась сотрудничать — иногда, в обмен на простейшую бытовую помощь.

— Зачем зелья, если это прошлое?..

— Она очень страшно умирала, — ответила наставница. — Старые травмы болели ужасно, она сходила с ума, ничего не понимала и никого не узнавала. Зелья унимали боль и возвращали рассудок. Мизерная плата за знания.

— А я думала, ты всё знаешь, — пробормотала Мара.

Наставница рассмеялась:

— Всё знать невозможно. Никому. Да и… Душа и сердце палача остывают очень быстро, и когда я встретила мужа, многое забросила, — и тоскливо добавила: — Я вообще всё бы ради него бросила, но не позволили. Договор. Но пока любилось, я любила. И прогуливала нещадно, и… очень многого не знаю, Мар. И до сих пор учусь.

Избушка пряталась в паутине солнечных лучей, по поляне скользили невесомые пятна света, над головой умиротворяюще шумели макушки елей, шатром сплетались густые колючие лапы.

Элла вежливо постучалась, дождалась хриплого ответа и толкнула кривую дверь.

Бабка Лукерья, щуплая, сгорбленная и морщинистая, отдыхала на кровати, заваленной разноцветным тряпьем. При виде Эллы она отложила потрепанную книгу.

— Принесла? — спросила ведьма грубовато.

— Принесла. Добрый день, — добавила наставница вежливо.

— Да ну тя! — хмыкнула бабка Лукерья. — Расшаркиваешься перед мертвой старухой, как перед живой королевишной! А эт хто? Девка твоя?

— Ученица, — Элла подошла к столу, открыла рюкзак и одно за другим вытаскивала зелья.

Маре ситуация казалась такой нереальной, фантасмагоричной, что слова на язык не шли. Отдавать умершей женщине редчайшие и сложнейшие зелья, разговаривать с ней… с живой, когда на самом деле ее нет…

— Новенькое что-то? — старуха с живейшим интересом изучала склянки. Обнюхивала, безошибочно угадывала состав, одобряла рецептуру. И пила. Одно за другим, не разбавляя.

Элла спокойно и терпеливо ждала. Мара, притаившись в ее тени, бегло изучала нехитрое убранство единственной комнаты. Кровать, кресло, стол, табуретка, буфет да старая русская печь на пол-избы. Всё старое, кривое да косое, обшарпанное.

— Что, небогата хата?

Мара вздрогнула, заметив хитрый карий взгляд бабки Лукерьи, и покраснела.

— А не в этом богатство, девонька, не в шкапчиках новых. И даже не в этом, — и старуха повела левым плечом, качнула пустым рукавом старой рубахи. — А в этом, — и хлопнула себя по лбу. — За мной обе.

За избой ютился старый сарай, такой ветхий, что подуй ветер — разметает доски. А внутри — просторный зал с круглыми стенами, теплыми еловым полом и манекенами. И гадать не надо, понятно, кто обустроил.

— Давай, палач, заводи свою шарманку, — скомандовала бабка.

Элла встряхнула руки, и над ее левой ладонью взвихрились ножи «кофемолки».

— Много, — осудила старая ведьма. — Уменьшай. Еще. А теперь в размерах каждый. Этим ты вырежешь печень. Сердце. Желудок. А вот язык или глазное яблоко смелешь в крупу. Тебе надо вырезать «уголь», а «уголь» — не больше грецкого ореха, — поучала строго. — Ладно, пробуй этим.

Наставница резко метнула ножи, и манекен лишился руки. По полу покатился маленький орешек — фундук в скорлупе. И только тогда Мара заметила в локтевых суставах манекенов аккуратные «дупла». С орехами. Которые нужно было извлечь целыми и невредимыми с помощью оружия, которым обычно перемалывали человека целиком.

— Плохо! — недовольно крякнула бабка Лукерья. — Ты слишком привыкла молоть кости. Мясник. А должна стать хирургом! Ювелиром! Пробуй еще!

По напряженному лицу Эллы тек пот, светлые волосы прилипли к шее. Она тяжело дышала, укрощая страшное заклятье, но раз за разом срезала манекенам руки. Стоя позади ведьм, Мара втихомолку запустила свое постоянное оружие, которое по современным реалиям шутливо называли «миксером» — три остро отточенных «волана», сдирающих кожу, «взбивающих» внутренности. Запустила, прицелилась…

— А ну-ка попробуй, — раздался заинтересованный голос старой ведьмы. — Давненько я «мешалку» не видала, мало, кто ее практикует. Больно противная. Останки опосля противные, — пояснила, ухмыляясь. — А ты перекури пока.

Конечно, с первого раза ничего не вышло — «воланы» протаранили руку, оторвав ее и прибив к стене, и разодрали пластиковый бок. Во второй попытке обошлось без боков. А потом внезапно зазвенело оповещение.

— Нам пора, — Элла, расслабленно сидящая у стены, быстро вскочила на ноги. — Бегом назад.

— Брюхата, штоль? — беззлобно хмыкнула бабка Лукерья. — Тогда жду через неделю, не раньше. Да и зелий хватит. Пошли отсель, чего ждете?

И уже дома Мара решилась спросить:

— Как это вообще возможно?.. Она мертва, мы живы… и она тоже будто жива! Как?.. Неужели так к любой ведьме прошлого прийти можно?..

— Конечно, нет, — отозвалась Элла добродушно. — Это подготовленное заклятье на тридцать посещений, — и полушутя-полусерьёзно добавила: — Знаешь, я тоже думаю такое сделать. Для дочки. И для тебя, если понадоблюсь. Всего-то надо на несколько дней уехать в глушь…

И, разувшись, добавила:

— Если что-то появляется, то оно не исчезает бесследно. И живая бабка Лукерья — это один из «следов». Упавший волос. Срезанный ноготь. Кровь на жертвенном алтаре. Можно сохранить часть себя в пространственно-временной петле — в помощь потомкам. Не навечно, конечно, но всё же.

Девочка, малышка… Мара укачивала дочку, мурлыча под нос колыбельную, и гнала неспокойные мысли, да безуспешно. А мысли были не только беспокойными. Страшными. Неделю назад появился первый признак… поражения. Мумификация. Кожа на ступнях ссыхалась, сморщивалась, истончалась. И там, где появились пятна, пропала чувствительность, а из проверочных ран не шла кровь. Они покрывались грубыми чешуйками и разрастались. С каждым днем. Пока их удавалось скрывать, но еще неделя-вторая…

Малышка захныкала.

— Ш-ш-ш, солнышко, мама рядом…

Пока еще — рядом. Но надолго ли?..

Ехидна, отставшая на время беременности, появилась опять — голодная до силы и жизни как никогда прежде. А потом появились и признаки мумификации. А значит, тело, несмотря на силу духа, начинало умирать.

И, невидяще глядя на ребенка, глотая слезы, Мара приходила к единственному отчаянному решению. В безумный, воющий комок боли превращаться не хотелось. Ни разу. А всё шло именно к этому. Мумификация вела к быстрой смерти лишь тех, кто отжил свое. Для проклятых молодых она порой растягивалась на года. И, может, именно этого Ехидна и добивалась — полнейшей беспомощности жертвы. И, когда она придет за телом, сломленный бесконечной болью дух сдастся без боя.

Раньше Мару страшило только это. А теперь она боялась за дочь. Боялась, что безумной ведьме достанется еще одна беззащитная девочка — еще один потенциальный палач. И Ехидна сделает то, что не смогла сделать с ней, — заберет дочку, воспитает под себя… и для новой себя.

Поможет ли Элла? Конечно, думала иногда. Не факт, сомневалась порой. У наставницы большое сердце — большое, но холодное. Проведя рядом с ней больше чем полжизни, Мара заметила, что Элла ничего не делает просто так, по доброте, вдохновению или энтузиазму. Любой ее поступок за пределами работы имеет цель. Четкую, но для ученицы непонятную.

Помогут ли наблюдатели? Без сомнения. По сугубо меркантильным причинам — заиметь еще одного палача. И муж, конечно, костьми ляжет. Но — хватит ли их защиты? Мара сомневалась, и небезосновательно. Для нее-то не хватило. Проворонили. Упустили. Или — позволили. И кто поручится за то, что не позволят опять?..

И мысли — как она говорила про себя, свалить из этой жизни — посещали всё чаще. Лишить Ехидну подпитки, думалось иногда, и долго ведьма не протянет. Лет двадцать-тридцать… Но самое главное, она упустит выплеск. И вряд ли доживет до второго. Если не найдет новую девочку. И тут мысли о смерти отодвигались в сторону. И думалось, что надо тянуть, сколько возможно. А возможного, вспоминая первую стадию мумификации, осталось не так много, как хотелось бы, и перспективная девочка — вот она, нервничает, ощущая состояние матери… И Ехидна о ней знает.

И мысли метались между плохим вариантом и вариантом-еще-хуже, и малышка плакала, и по лицу Мары катились злые слезы.