Дарья Гущина – Ведьмина доля (страница 66)
Я закатала рукава и, шепнув Томке «задержу, остальных уносите», резко выдохнула, сгущая вокруг нечисти воздух, заворачивая их в вихрящиеся коконы. И встряхивая своих спутников, срывая их с «паучих» поводков. Пятеро заклинателей навсегда остались в тюрьме, Зойка в сознании, но висит на Римме, а Верховная… на морально-волевых, мастер Сим одного заклинателя тащит, двоих держит. Я зажмурилась, отключая все чувства, скрещивая руки и пережимая большими пальцами оба «угля» сразу, увеличивая подачу силы. На командный Томкин голос, как и на топот шагов, как и на зов теней, я не обращала внимание. За мной вернутся «кошки», обязательно…
Воздух чужого мира был неподатливым, непослушным и тугим. И если в моем мире нечисть бы давно швырнуло на пол в бессознательном состоянии, то здесь я едва сдерживала их, вертя марионетками. Но — воздух всё же был. Я дышала часто, через канализационное «не могу», но «угли» плохо усваивали чужую силу, а моя стремительно таяла, утекая кровью из носа, слезами из глаз. И я решилась на то, чего никогда бы не сделала, если бы не «бы».
Открыв слезящиеся глаза и убедившись, что на туманном пятачке в окружении скал остались лишь мы с нечистью да тройка зовущих призрачных теней, я перекинула воздушные нити воронок в правую руку, вытянула левую и сдула с предплечья все татушки. Это для людей они иммунитет, а для нечисти — яд. Я ни разу не использовала иммунки как оружие, чтобы не следить чужими возможностями, но здесь…
Дикая смесь ядов повисла в воздухе склизким клубком, и я поменяла руки, добавляя то, что осталось на правом предплечье. И единым выдохом направила яд в сторону нечисти, из последних сил раскрутила воронки-ловушки, чтобы, посчитав до десяти, отшвырнуть к стене бездыханные тела. И устало попятиться, ища спиной опору.
…где же Ангелина?..
В носу свербело, в ушах шумело, перед глазами всё плыло, и запаха живой нечисти я не учуяла, как не услышала и крадущихся шагов. И лишь когда над ухом раздалось глухое жужжание, лишь когда я лопатками ощутила дыхательные движения чужой грудной клетки, лишь когда острые пальцы сжали горло, вспарывая кожу… Боли почему-то не было. Ничего не было. Кроме темноты и полета. Или падения. И далекого-далекого голоса, монотонно повторяющего одно и то же:
Эпилог
Я никогда не была агрессивным и истеричным нытиком. Я была разной — упрямой и своевольной, мрачной и вредной, резкой и нелюдимой. Но не нытиком и не истеричкой. Пока не очнулась в больнице, без активной силы «угля» и пассивной силы нечисти. «Уголь» Римма усыпила — и во избежание, и потому что Динара Сафиулловна посоветовала заблокировать темный, пока лечусь. А темная половинка «угля» связана со светлой, и эффект получился предсказуемым — уснули оба, да так, что я не ощущала их вообще. А нечисть после тюремных подвигов перетрудилась и впала в кому, отняв у меня и рефлексы, и скоростное восстановление.
Очнувшись в первый раз, я увидела ослепительно белый потолок, поглазела на него с минуту и с облегчением решила, что всё, отмучилась. Да рано. Попытка встать — неподъемное тело — головокружение, слабость и боль… Холодное зимнее солнце заливало больничную палату потоками белого света, отражаясь от стен и потолка, а у кровати кто-то верещал, убеждая, что мне «нельзя». И укол — и падение в темноту. Снова. И снова. И снова. Пока я не очнулась посреди ночи. Никого рядом. Капельница. Плотная повязка на горле. Отвратительная тяжесть в теле. И ни капли сил, ни магических, ни физических. Но, брезгливо отцепившись от капельницы и перекрыв катетер, я выползла из постели и добралась до туалета. И даже в зеркало посмотрелась, отказавшись опознавать в серо-зеленом скелете собственно…
А за окном в рыжем свете фонарей сверкали сугробы. И потом, полулежа на подоконнике, я долго смотрела на черные кляксы деревьев, на пляшущие в воздухе снежинки, и пыталась понять.
К утру пришла тучная медсестра и устроила скандал. Накричала, уложила в постель и воткнула в синюшные вены шприцы капельниц. И в такую же синюшную, по ощущениям, задницу — укол. В последний раз. Всё же людские лекарства действовали на меня иначе, да и поправлялась я быстрее. Проснулась рано утром и прямо сказала медсестричке, что если она еще хоть раз меня усыпит, то ей несдобровать. Медсестричка была из потухших ведьм и струхнула, хотя виду не подала. Конечно, сейчас я слабее котенка — до туалета ползком добираюсь, но ведь это временно.
Напугав медперсонал, я потребовала сотовый и поесть. Жутко, до воя, хотелось мяса, а мне принесли куриный бульон. И отказали в сотовом. Мол, все в порядке, все живы, отдыхай и ни о чем не думай. И загородный санаторий от Круга к этому располагал. Я опять прибегла к угрозам, и на меня в тот же день нажаловались Верховной — из коридора, по телефону. Я ухмыльнулась и чинно спряталась под одеяло в ожидании чуда. Римма надавить не сможет — авторитета не хватит, а вот Томка…
Подруга прилетела через два часа, бледная и уставшая, с желтыми глазами и беспокойным бесом. Привезла чемодан всякой всячины и рассказала последние сплетни. С тех пор, как, пошла третья неделя. Хуфий раздали по округам, и теперь выясняют, как выпустить Пламя. Зойка прошла Ночь выбора, и скоро в Кругу будет на одну воздушную ведьму больше. Городская нечисть возвращается на насиженные места. В стане наблюдателей полный швах. Кто-то умный доложил об обстановке столичным шефам, и те сняли Гошиного братца почти со всем Советом, а во главе временно оказался мой папа. Я этого «умного» зауважала чрезвычайно. Надеюсь, добытых из Раяны доказательств ему хватило.
Посидев час, Томка подхватилась и удрала, сославшись на дела. И о самом главном я так и не узнала. И она тараторила без умолку, и я говорила с трудом — хрипела через боль. Однако этого хватило, чтобы через неделю медперсонал полез на стенку. Я не могла сидеть без дела, а подходящего дела не находилось. Пыталась читать, смотреть фильмы, плести амулеты, но все больше сидела у окна, дыша через щель для проветривания зимним воздухом, и рычала на всех, кто заикался о «нельзя». А сил, несмотря на одни бульоны, становилось все больше, — нечисть и в коме остается нечистью. И их хватило на скандал с главврачом.
Нет, сначала я пыталась объяснить, что людские лекарства и целительство на меня или не влияют вообще, или мне от них плохо. Написала на компе письмо и предъявила его на очередном осмотре. Но главврач, худосочная рыжая особа в летах, лишь глянула надменно и снисходительно хмыкнула — дескать, ни черта ты не смыслишь в современной медицине, деточка. Я разозлилась до позабытых судорог в левой руке. И на неё, и на Томку — что не предупредила врачей, и на себя до кучи. Главврач, тоже потухшая, выскочила из палаты под мой угрожающий сип: «Поправлюсь — придушу!..».
После я поревела от бессилия и написала длинное письмо Арчибальду Дормидонтовичу, слезно умоляя приехать и сделать что-нибудь. «Паук» приехал на следующий же день. Осмотрел меня, поговорил серьезно с врачами и выдал пахучие таблетки. Оказалось, сильнейшее успокоительное. Ну, хотя бы…
Уняв первое буйство и почти смирившись с печальным положением дел, я часами сидела у окна и чувствовала себя жалким искалеченным ничтожеством, а душа рвалась доказать миру и самой себе, что я по-прежнему сильна и полезна. И вслед за этим стремлением пришло жуткое понимание: если я не на работе, если не занята по горло, то не нужна даже самой себе. И не знаю, что с собой делать и чем себя занять. Кроме готовки, но на кухню меня не пускали.
А вслед за тоской по единственному любимому занятию пришла и память. И боль. За тетю Фису. За Жорика. За Кирюшу. За всех, о ком я запрещала себе думать. А теперь и не занять другим, не забыть, и не выстудить… И новое понимание стало очередным болезненным уроком: я так привыкла к магии, что забыла, как справляться с эмоциями без неё. Я ужасно спала, постоянно хлюпала носом и шипела на всех, кому не повезло застать меня в слезах. И быстро шла на поправку, но с каждым следующим бессмысленным днем всё отчаяннее хотела сдохнуть и уже наверняка. Меня навещали — и мама, и Томка, и Зойка с тетей, и даже мастер Сим, — но…
— Уля, это просто страх, — заметил бес перед уходом. — Нервное истощение и страх. У нас это обычное явление: первое время в живом мире мы беспомощны — и сила здесь не та, и мало-мало ее. А беспомощность пугает и раздражает тем больше, чем сильнее личность. Потерпи. Вернется сила — вернешься и ты. Потерпи. Раны, нанесенные в моем мире, не лечатся магией в вашем, но… Потерпи.
Я терпела, но понимала: уже не вернусь. Вернее, вернусь, но уже не я. Не та бабочка-однодневка, которая вольготно росла под заботливым тетушкиным крылом и лезла в бутылку. Другая Верховная, особенно когда наберется опыта и авторитета, не будет прощать того, что прощала по родству тетя Фиса. И папа… Я никогда больше не воспользуюсь его подарком, но и не сниму никогда. Пусть остается напоминанием. И так хотелось с ним поговорить, понять, почему ушел, простить раз и навсегда, но… Но. У наблюдателя работа — превыше всего.