Дарья Гущина – Ведьмин путь (страница 20)
На плите булькал борщ, и, поглядывая одним глазом в ноутбук, я заканчивала лепить котлеты. Злилась на себя, обзывала последними словами, самыми мягкими из которых были «малодушная тряпка», но готовила. Часы показывали десять утра, на мониторе ноутбука в режиме слад-шоу мелькали вчерашние снимки, а в подсознании слышалось Наткино: «Встретишь – сначала накорми, иначе они пойдут за едой, а найдут приключения». Такими словами она напутствовала меня каждый раз, когда ее сыновья приезжали ко мне в гости – обновить патентные амулеты, развеяться, повидаться... У нас были отличные отношения – до того, как...
«Как»... Сейчас оно стояло такой костью в горле... И не выплюнуть, и не проглотить – и не забыть, и не простить. И, понимая, что здесь «лисы» точно найдут приключения, ибо толковых кафе нет, а Анжела, с утра сварив поесть только постояльцам, куда-то усвистела, я спозаранку сбегала в магазин, а потом встала к печке, как последняя... крестная. Ведьма. Коей я и являлась. Очень, до зуда в руках, хотелось всё бросить, и пусть сами выкручиваются, но...
Закончив с котлетами, я помыла руки и подошла к окну. Разумеется, наткнулась на насмешливый взгляд «рудимента», мрачно показала ему кулак и вернулась к печке. Борщ готов, пюре – тоже, остались котлеты... И встреча. И обиженная часть меня кричала: да пошли они оба, занимайся своими делами, сами найдут, даром что «лисы». Доберутся до гостиницы быстрее меня, а номер я для них вчера забронировала и оплатила трое суток проживания. А в глубине души обреченно понимала: пойду встречать. Всё для Натки, хотя ей сейчас на нас троих глубоко пофиг.
Убрав с плиты кастрюлю с борщом, я быстро поджарила котлеты, запарила их кипятком и накрыла сковородку крышкой. И подсела к ноутбуку, в десятый раз за утро рассматривая фотографии. Отражения того, чего нет, были. Если «несуществующее» строение примыкало к первому этажу, то оно виднелось в окнах дома напротив – мелким и размытым, но заметным силуэтом. Люди бы приняли его за солнечный блик или отражение фонаря, но мне моя сила, вернее ее остатки, позволяли видеть чуть больше.
– И что дальше? – полюбопытствовал «рудимент».
Сидя на корточках – и почти на подоконнике, он с интересом разглядывал фотографии.
– Отвали, – привычно огрызнулась я. – Не знаю. Пока... – и запнулась, но поздно.
Заглянувший в кухню художник посмотрел на меня с явным недоумением:
– Доброе утро, Злата. С кем вы разговаривали?
– Сама с собой, – проворчала я смущенно и зачем-то добавила: – Творческие люди все с приветом и причудами, и вам ли этого не знать? Доброе утро, да.
Художник усмехнулся добродушно и включил чайник. В ожидании кипятка с интересом посмотрел на экран монитора и предсказуемо наморщил лоб.
– Странные ракурсы... Не сочтите за критику, – добавил он извиняюще. – Но почему окна?
Я пожала плечами и повторила:
– У всех свои причуды. И пристрастия.
А внутри напряглась. Если художник причастен к этой истории, то может сложить один к одному и получить ведьму, которая сунула свой веснушчатый нос чуть дальше положенного. Проверить же причастность нет никакой возможности, кроме несчастной петрушки (и то, если он – нечисть, а не наблюдатель). А внимательный взгляд исподлобья, понятно, ничем мне не помог.
Закончив свои «чайные» дела, художник удалился, а я проверила на готовность котлеты, в очередной раз изучила свои «окна», выключила плитку и отправилась собираться. Сначала – встречать. А потом... пожалуй, навещу местный архив и узнаю, есть ли там старые планы города. Обычно их с гордостью выставляли на всеобщее обозрение – макетами в краеведческих музеях. Но здесь музеев не было в принципе, ни одного.
На вокзал я шла, как на «прижигание» своего «угля». Собственно, после этой процедуры я и видела обоих своих крестников в последний раз. Кажется, они не раз пытались извиниться. И спустя годы я скрепя сердце, ради Натки, пришла к выводу, что могла бы простить. Найти в себе немного былой любви к обаятельной, беззаботной и смешливой парочке «лисят» и... И простила бы, если бы смирилась с потерей силы. А я с ней смириться не могла. Никак.
...всё случилось как дурацкой байке про пацанов, которые очень любили розыгрыши и звонили пожарным, на ходу сочиняя слезливые истории и провоцируя ложные вызовы. А когда загорелся их дом, никто спасать не приехал. Не поверил очередной шуточке.
Я сдерживала поток воспоминаний, сколько могла, но при виде страшного здания вокзала и мельтешащей стены снега, ощущая скорую встречу, не выдержала. Сдалась. И словно пережила заново. Да, и тогда тоже шел сильный снег...
«Лисята» приехали всего на пару дней: Натке предстояло пройти очередную комиссию и подтвердить право на патент – и на безвредность для людей, на умение сдерживаться. Она страшно нервничала. Так, что сочла за лучшее выслать пацанов и помедитировать в одиночестве, успокоиться, настроиться, выплеснуть лишнюю агрессивную энергию или трансформировать ее в позитивную и созидательную силу. «Лисята», конечно, радостно сбежали. А я не была готова к встрече – заработалась, забыла приготовить поесть. И пошла у них на поводу, когда...
– Лёль, а сделай петлю, – пристал Данька, едва мы вышли из такси, и водитель уехал.
Два часа ночи, снег стеной, народу – никого. А временные петли на них действовали наркотически. «Лисы» – темная нечисть, и моя светлая сила их только щекотала, возбуждала, веселила, не причиняя никакого вреда. После каждой временной петли они, радостные и прибалдевшие, засыпали, как младенцы. И развлечения требовали, как дети подарков, не желая слышать отказа.
Но я отчего-то не решилась. Как почувствовала беду. А они пристали с ножом к горлу – сделай, пока время подходящее, и всё тут. Я твердо отказывалась, пока поднималась по ступенькам и искала в кармане куртки ключи от хаты и домофона. А потом глянула под ноги и увидела подвижные черные следы – точно невидимка за мной по пятам прошел и теперь топтался рядом. То есть наглый шантаж. Крестники настаивали на своем, продлевая мой пятиминутный путь до квартиры и растягивая его на пару часов беготни по собственным старым следам или на полчаса работы со слоями и разрушением их заклятья. А я так устала...
– Ладно, ловите, нелюди!
Проверив пространство и убедившись в отсутствии людей, я тряхнула рукой, и капли сияющей охровой силы потели по запястью, свиваясь в цепь, звено за звеном. Удлинив временную цепь, я швырнула ее к крестникам, заключая их в кольцо, запирая на замок.
Но едва я запустила временной процесс, едва петля начала вращаться, набирая обороты и накрывая «лисят» сияющим колпаком, как Филька заорал не своим голосом:
– Лёль, тормози! Тут человек!
Брехня, решила я. Они и раньше такое кричали, срывая работу, чисто поприкалываться. Детский сад же – обманули, и счастья полные штаны. Не мог человек оказаться внутри уже замкнутой цепи.
– Лёль, а давай мы его?.. – робко заикнулся Данька.
А я уже вызывала ближайшего наблюдателя, коим был Альберт, и Верховную. Сосредоточенно, отстраненно. Они потом ругалась: дескать, дура, позвонила бы, скрыли и замяли. А я воспользовалась общим магическим сигналом тревоги. Ибо знала, что такое не спрячешь. Через год, два или десять, но правда всплывет – шило в мешке не утаить. И жить всё это время с виной и ожиданием кары... Да любая наблюдательская ведьма-палач учует мою вину за километры, заподозрит неладное, примчится, выпытает, и будет только хуже.
А «старик», сволочь, оказался наблюдателем. Телепортистом. Прыгал неподалеку, разминался. И как угодил в кольцо моей силы?.. Зачем, придурок, полез в петлю – во всех смыслах этого слова?.. Теоретически попасть в уже замкнутую и закрытую петлю невозможно, разве что случайно затянуло... Но и такие «случайности» прежде никогда не случались. Никогда. А заклятье времени – одно из немногих светлых, умеющее убивать. Состарил до... и человек через минуту-другую умер сам. Естественно и от старости.
Альберт с Верховной в один голос твердили, что это какая-то нелепая ошибка, что меня подставили, и обещали разобраться. И разобрались, да: на погибшем парне нашлись следы только моей магии. И даже наказание сгладить пытались, но я хорошо знала законы и не ждала ничего хорошего. Ведьмы не имеют права на ошибку – и не имеют права ошибаться.
Если бы всё случилось в момент опасности – угрозы жизни, моей, крестников или людей, – я бы отделалась суровым испугом и несколькими годами на периферии, наказанная исключительно отсутствием работы. Или пришлось бы уйти из Круга и отрабатывать провинность у наблюдателей. А угрозы жизни не было. Была двусторонняя глупость. А она наказуема. Всегда. С себя я ответственности не снимаю, и винить только «лисят» в случившемся не могу. Но раз начали они...