Дарья Дезомбре – Призрак Небесного Иерусалима (страница 8)

Мать правда ее пожалела – погладила по голове и сказала, что, мол, нельзя завидовать, нехорошо это. Но Катя не могла не завидовать. Ей казалось, что она уже родилась с этим чувством внутри: когда смотрела из окон первого этажа на девочку в яркой курточке, сидящую на плечах у смеющегося папы, слышала пересуды бабок на лавочках – какой, мол, хороший отец Федор Каравай, и человек большой. Когда видела этого самого Федора рядом с Натальей, тогда еще молодой и одетой в такие тряпки, которых ее мать в жизни не видела! Или еще на фото в газетной статье, посвященной какому-нибудь громкому процессу. Она очень хотела дружить с девочкой Машей и одновременно – расцарапать ей лицо. Это было странное, тревожное, мучительное чувство, обозначенное ее матерью только десять лет спустя.

В год, когда обеим девочкам исполнилось лет по тринадцать, матери предложили за их однокомнатную в центре большие деньги: можно было купить аж трешку в менее престижном районе. Мать была счастлива – покупатель квартиры все организовывал сам, даже переезд, и она была ему благодарна: сама мать не справилась и не решилась бы ни на что. Она с придыханием говорила Кате, что у них теперь будут не только отдельные комнаты (ведь еще пару лет – и ты станешь совсем барышней!), но и еще одна – так сказать, гостиная (и, возможно, Катенька, однажды она станет детской!).

– Не станет, – отрезала Катя. Она была уверена, что у нее будет состоятельный муж.

Отношение же Кати к переезду было однозначно положительным: с одной стороны – отдельная комната, немалый в подростковом возрасте фактор, кроме того, она наконец не будет видеть Машкину физиономию. Только по прошествии месяца Катя поняла, что умирает от тоски в их спальном районе. Жизнь без Маши стала скучной: будто вынули из нее некий перпетуум-мобиле, основное чувство, держащее эмоциональный градус в напряжении. Кроме того, Катя не была идиоткой и понимала, что так поговорить со своими нынешними дворовыми приятельницами, как с Машей, она не сможет – разговоры крутились вокруг парней, косметики и тряпок. Это были три темы, которые они с Машей ни разу не обсуждали…

В первое время она искренне получала удовольствие от рассматривания засаленного журнала «Вог». А потом заскучала, вспомнила, как приходили мальчики из физматшколы, в которой училась Маша, и говорили о не всегда понятном. Но эти мальчики были намного интереснее, чем те, о ком сплетничали с пеной у рта ее новые дворовые подружки. Именно за такого физматмальчика Катя хотела в будущем выйти замуж – при условии, конечно, что тот разбогатеет, а не станет научным сотрудником, вроде ее матери.

Поэтому Катя приняла решение с Машей отношения восстановить, снова задружить, несмотря на расстояние в десять станций метро, их разделяющее. Нутром, всей сущностью, завистью, выдержанной за последние десять лет как хорошее вино и указывающей ей, как компас, правильный путь, Катя знала: Маша летает в высоких сферах и Кате туда – тоже нужно.

Катя набрала после годового перерыва телефон, внутренне вся сжавшись: Маша была удивлена, но, слава богу, приятно удивлена. И пригласила в гости. И чуть Катя вышла из метро на Большой Полянке и вдохнула загазованный воздух, ей уже показалось, что она вернулась домой. А в Машиной квартире ощущение еще больше усилилось: она ничего не могла с собой поделать. Именно эта квартира ее грез, квартира, где она проводила половину своего времени в детстве, и была ее настоящим домом. Она села напротив Маши за стол на кухне, и слезы подступили к горлу.

– Ты чего? – обеспокоенно спросила Маша.

– Соскучилась по тебе, – ответила Катя и совсем не соврала. Собираясь сюда, она хотела впечатлить подругу детства и тщательно наложила макияж. Но теперь, глядя на чисто промытое Машино лицо, полное смущения (ведь она, Маша, по Кате вот так – до слез – не скучала), Катя поняла: она опять проиграла. Просто потому, что Маша играет совсем в другие игры.

Неприятная тишина установилась за столом. Маша и Катя пили быстро чай, чтобы сделать вид, что не поняли главного: общих тем для бесед у них не было.

Катя была в отчаянии: никак иначе, чем через дружбу с Машей, она не могла остаться в этом доме. В ее родном доме. Была бы Катя постарше, она, возможно, смогла бы завести непринужденную беседу. Но они были девочками-подростками, и светскости в них не было ни на грош.

– А ко мне клеится парень на «Харлее», представляешь? – чувствуя, что тонет, сказала она.

– Харлей? – переспросила Маша в замешательстве.

– Мотоцикл такой, супермотоцикл! А парень уже отсидел за мелкое ограбление, представляешь? Он мне сказал, что я выгляжу на все шестнадцать. А я ему говорю: так мне шестнадцать и есть! А он мне – не выдумывай, молокососка, – затарахтела Катя, глядя, не отрываясь, в Машины глаза, распахивающиеся все шире по мере продвижения истории.

С парня на «Харлее» Катя перешла на Светку из соседнего подъезда, которую мать бьет смертным боем за накрашенные глаза и губы, а ей уже пятнадцать, представляешь? И далее: про «великий шелковый путь» через их двор лоточников с соседнего дешевого рынка. Про парня, вернувшегося из Чечни больным на голову и отсиживающегося в кустах, пока за ним не придет мамаша и не скажет, что все ушли, засады нет, можно идти домой ужинать.

У Кати открылся поразительный дар рассказчицы: она изображала поочередно то испуганного парня, выглядывающего из кустов, то самодовольного придурка на «Харлее», то Светкину мать, поносящую Светку на чем свет стоит из окна на весь двор. Маша смеялась до слез, утирала глаза и, когда вернулась с работы Наталья Сергеевна, уговорила и ее сесть послушать. Катя исполнила «на бис» особенно удачные моменты, оттачивая их по ходу дела, а внутри было уже совсем покойно и хорошо – она выиграла! У нее все получилось.

Так и продолжалось потом многие годы – Катя стала для Маши вроде как Петросяном на дому. С другими Маша вела умные беседы, а с Катей расслаблялась и даже сплетничала иногда. Катю это не обижало. Не обижали и косые взгляды Машиных друзей из школы и потом из института: мол, ты кто, где учишься? А… в этом. Да, конечно, они сразу видели в ней человека не их круга. Но Катя и сама это знала и не жаловалась, играла в девочку «без претензий». Маша ее представляла как самую давнюю подругу детства. Подруга детства – это почти титул. А до их круга она когда-нибудь допрыгнет. И даст бог, и перепрыгнет. Ей не к спеху, дайте сначала адаптироваться… Так думала Катя.

Пока не встретила Иннокентия. Да. Пока не встретила Иннокентия.

Маша

– Тебе привет, – сказала она и спрятала телефон обратно в сумку.

– Подружка-соседка? – Иннокентий пригубил из стакана с белым вином. – Зря отказалась от вина: очень легкое и подходит к спарже.

– Выпендрежник! – беззлобно высказалась Маша, поддевая спаржу вилкой. – Между прочим, она все так же в тебя влюблена.

– Угу. – Иннокентий поморщился: – И все так же тебе завидует.

Маша хмыкнула, повела плечами.:

– Было бы чему! Знал бы ты, как меня игнорирует новый начальник! Вчера увидел с Ник Ником… Думает, я безмозглая блатная девица.

– А ты мозговитая, – улыбнулся Кеша.

– Нет, – горестно вздохнула Маша. – Последнее время – нет. Хожу вокруг да около. А вокруг да около ЧЕГО – не знаю. Понимаешь, странные смерти. Но таких всегда можно накопать. Нет. Странные смерти в странных местах. Вот смотри! – Маша полезла в сумку и достала распечатку плана Москвы.

– Дай-ка. – Иннокентий положил карту справа от тарелки и некоторое время рассеянно на нее глядел, приканчивая тем временем спаржу.

Маша смотрела на него с надеждой, пила воду и боялась слово молвить – Иннокентий априори ничего не понимал в убийствах, но оба привыкли доверять умственным способностям друг друга: и если у Маши в мозгах царила логика, то Иннокентий брал эрудицией.

– Ну как?! – не выдержала наконец Маша.

– Глупости. – Иннокентий отодвинул карту. – Ничего не приходит в голову.

Маша послушно убрала карту.

– Вот и у меня – простой, – мрачно сказала она, подзывая кивком официанта.

– Съешь десерт – утешишься! – Иннокентий подмигнул ей и настоял на самом большом торте из витрины: монстре во фруктах и взбитых сливках. – А я иконку замечательную откопал, – сказал он, когда они оба принялись за сладкое. – Староверческую, шестнадцатый век. У меня уже есть на нее клиент – могу на месяц взять каникулы и, если хочешь…

– Этот Ельник из них тоже! – прервала Кешу Маша, почти ткнув в него ложечкой с тортом.

– Что? – застыл Иннокентий.

Маша снова достала карту, попросила ручку.

Иннокентий послушно вынул ручку из внутреннего кармана бархатного вишневого пиджака. Маша раздраженно расписала золотое перо на салфетке, а потом поставила аккуратную звездочку рядом с Красной площадью.

– Подожди. – Иннокентий снова забрал карту, еще раз посмотрел на точки. – Я могу ее оставить на пару дней у себя? Подумаю и, если что надумаю, перезвоню тебе.

– Бери-бери. Я могу сделать копию. – Маша довольно заулыбалась. Она любила, когда Иннокентий брался за ее загадки. Это было похоже на детскую конспирацию, хотя Кеша давно вырос и превратился в холеного денди, «собирателя древностей», как он себя называл: владельца маленькой частной антикварной галереи в центре. И судя по «золотым» перьям, дорогой обуви и платиновым запонкам на сшитых на заказ рубашках с элегантным вензелем – АИ, «Алексеев Иннокентий», Кешина лавка приносила пусть не стабильный ежемесячный, но вполне высокий доход. Да, Кеша был юношей весьма утонченным, и Маша, не вылезавшая никогда из своего бессменного черного цвета, часто задавалась вопросом: как они, такие разные, такие оба «вещи в себе», могли так долго хранить детскую дружбу? И понимала: это целиком его заслуга.