Дарья Адаревич – Его сбежавшая Принцесса (страница 22)

— Тогда другой вопрос, зачем старосте убивать свою жену? — спросил он, — что всех нас толкает на самые большие глупости. И на глупости, и на подвиги…

— Он влюбился, — догадалась я, — влюбился, но мешала жена. Его любовница — это и есть наш призрак.

Тут я открыла глаза и посмотрела на довольного Эда.

— Значит, отыщем новую подружку старосты, и дело раскрыто, — прошептала я.

— Хорошо, сыщик Донна, — улыбнулся Эд, — и как же мы будем искать эту подружку?

— У старосты должны быть припрятаны любовные письма, не знаю, что угодно. Они должны были писать друг другу.

Эд смутился. Видимо ожидал от меня другого ответа.

— Зря ты так, — сказала я, — письма должны быть.

— А если она не умеет писать?

— Не умеет?

Я застыла. Ну конечно, не все же в этом мире образованы так же, как принцесса Македония. Тем более это деревня.

— Тогда еще лучше, — сказала я, — если найдем переписку, то поймем, что подружка образована и сузим круг подозреваемых.

Эд покачал головой. Ему не нравилась идея искать письма. И пусть. Я чувствовала, что несчастные конверты должны существовать! Мы копошились в комоде. Во всех ящиках. Документы. Много документов. Какие — то записи. Сведения о доходах и расходов.

— Он мог уничтожать письма! — воскликнула я, — зачем хранить любовную переписку. Мало ли узнает жена?

— Нет, он бы не уничтожил, — покачал головой Эд, — смотри сюда, на книжные полки.

Там стояли три небольшие книги. Что — то про деревни, карты мира и какой — то роман. И еще лежали свернутые рисунки. И как раз один из этих рисунков развернул Эд.

— Интересно, — пробормотала я, рассматривая рисунок моря карандашом и кривоватую подпись. Да такую кривоватую, что не разберешь.

— Жена старосты любила рисовать, — сказал Эд, — но вот писать не умела. Посмотри, она попыталась поставить подпись, но это не ее подпись. Староста поставил каракулю за жену.

— То есть скрывать письма ему без надобности, — выдохнула я, — тогда, где…

— Ты так веришь в то, что письма существуют?

— Верю.

Тогда Эд снова подошел сзади. Снова закрыл мне глаза.

— Представь, — сказал он, — ты староста деревни, который временами получает письма от своей новой подружки. Ты можешь перечитывать эти письма, когда захочешь, ведь твоя жена не умеет писать и читать. Где ты будешь хранить эти письма?

— Это должно быть где — то рядом к моей постели, — сказала я, — так, чтобы, лежа перед сном я могла читать.

— Хорошо.

— Но и не на видном месте, ведь мало ли, нагрянут гости и увидят.

— Дальше.

— Где — то рядом с кроватью, но не на видном месте… — пробормотала я, — подушка!

Когда я открыла глаза, Эд уже доставал стопку писем из — под подушки старосты.

— Милый мой, я так тоскую без наших встреч, — начал читать он наигранно высоким голосом, — где ж ты, голубок мой ненаглядный, как ты без меня, — посмотрел на меня, — ты тоже такие любовные письма пишешь?

— Не пишу, — сказала я и взяла у Эда одно письмо, — жду тебя на рассвете на нашем месте у озера… что мы ищем?

— Про убийство. Или про личность этой подружки. Но лучше про убийство, чтобы письма стали уликами.

И мы читали, сидя на кровати старосты, Эд читал одни письма, я другие. В основном там было про любовь, про скучание, иногда попадались стихи.

— Эд, как тебе, — сказала я, — ты мой огонь, в ночи бессонной, мой воздух и моя любовь. Я нашей встречи жду покорно, мы будем вместе, как прольется кровь.

Эд повернул на меня голову, смущенно улыбнулся.

— А начиналось все, так хорошо, — сказал он, — но вряд ли это сойдет за доказательство в суде. Хотя… — задумался, — дай — ка сюда.

И я подала письмо.

— Она ведь буквально говорит, что ждет — не дождется убийства.

— И я о том же.

Эд нахмурился, потряс головой.

— Нет, все — таки — это не может быть уликой, не может.

Послышалась возня с дверью. Староста вернулся! Мы спешно засунули письма обратно под подушку. Надо было спрятаться, но куда… Куда?..

Эд потащил меня под кровать. Мы лежали рядом. Он и я, близко — близко, и надеялись, что староста не станет заглядывать к нам, что староста нас не заметит и быстренько уйдет.

Скрип. Староста поднимался по лестнице. Мы с Эдом переглянулись, сдерживая улыбки. Сердце колотилось. Мы прячемся. Мы под кроватью. Мы с Эдом вдвоем. Вместе. Рядом. Так близко… Увидели обувь старосты. Обувь? Разве в деревенских домах не принято переобуваться. Раз он не переобулся, значит спешит. Значит, сейчас заберет что — то и уйдет. Староста покопался в верхнем ящике комода, взял бумаги и пошел на выход. Задержался. Тут задержалось и мое сердце, и дыхание. Сейчас заметит. Заметит… Но староста посмотрел на стену. На картину. На портрет матери.

— Спасибо, мама, что помогаешь даже после смерти, — сказал он и удалился.

Снова шаги. Мы с Эдом вылезли.

— Он благодарил портрет? — ухмыльнулась я.

— Пошли, надо проследить. Держу пари, староста поехал к своей подружке.

В окно мы видели, как староста скакал на коне. Быстро. Раз. И исчез из виду.

— Не успели, — Эд зажмурился и глубоко вдохнул.

— В письмах то и дело говорится об озере, — вспомнила я, — говорится, что это их место. Так может…

— Умница, — Эд оживился, — но сначала надо узнать еще кое — что.

— Что же?

— Надо узнать, как умерла мать старосты.

— Зачем тебе?

— Есть безумная идея.

— Безумная?

— Не безумнее моих обычных идей, — сказал Эд, — но у тебя в ней будет главная роль.

Я удивилась. Главная роль? Что он задумал? Взглядом снова лишь на миг задержалась на его новом, чистом лице. Рвано вздохнула. Оставалось надеяться, что Эд не заметил.

— Про мать должно быть в документах, — сказал Эд, — или в личном дневнике…

— Или сзади картины подписано, — предположила я.

Мы перевернули картину, заглянули под раму. И правда там красовалась надпись. Мелким шрифтом. «Покойся с миром, милая Палона, огонь, унесший твое тело, никогда не доберется до души. Покойся с миром».

— Она сгорела? — удивилась я, — здесь был пожар?

Эд вчитался.

— Похоже на то, похоже на то.