Дария Стар – Те, кто тонет в тишине (страница 2)

– Я понимаю, – выдыхаю я. Потому что нечего больше сказать.

Мы стоим там так долго, что время перестаёт существовать. Сколько бы минут ни прошло, а может, и часов – здесь оно не движется. Всё застывает: боль, тишина, холод.

Мел глубоко дышит, её слёзы высохли. Ей нельзя сейчас волноваться – я знаю это, и поэтому тяну её немного назад.

– Нам пора, – говорю я, пытаясь сдержать голос.

– Давай ещё пару минут, – шепчет она.

Я выдыхаю, поднимаю голову к серому небу, и все силы уходят на то, чтобы удержать слёзы. Говорят, что мужики не плачут, но кому вообще это важно? Всё это фигня. Когда внутри пустота и боль, от которой некуда деться, когда часть тебя умерла вместе с ним – кажется, что плачут все.

Но давайте об этом потом, мне кажется меня сейчас вывернет на изнанку. Стою рядом с Мел, сдерживая рвущиеся наружу эмоции, потому что мне нужно быть сильным, хотя бы ради неё. Она всегда была такой – стойкой, светлой, казалось бы, непробиваемой. Я всегда завидовал её способности чувствовать и понимать людей, сопереживать. Она пропускает мир сквозь себя и остаётся светлой даже после потерь. А я? Я рядом с ней всегда казался грубой тенью, закрытой и молчаливой. Но боль у нас общая, её я не могу закрыть даже перед ней.

– Мел, – тихо зову её.

Она поворачивается ко мне, кивает и подходит к холодному камню. Осторожно прикасается губами к своим пальцам, а затем касается ими фотографии, взгляд которой теперь навсегда остановлен, безжизненный и холодный.

– Пока, милый, – шепчет она и едва слышно всхлипывает. – Не обижайся, что я не приду в ближайшее время. Мне скоро рожать, – голос её дрожит, и я чувствую, как моё сердце сжимается от этой пронзительной боли. – Люблю и буду любить тебя вечно.

Тихо сгребаю её в свои объятия, и всё её тело дрожит от сдержанных рыданий. Я глажу её по спине, целую в макушку, крепко прижимая к себе. Долгих слов тут не нужно. Она знает, что я рядом, что я никогда не оставлю её одну с этой болью.

Мы молча идём к машине, она держит меня за руку, и в этом есть что-то необъяснимо крепкое, неразрывное, как между нами всегда и было. Когда усаживаю её на переднее сиденье и помогаю застегнуть ремень, она снова одаривает меня измученной, уставшей улыбкой, пытаясь показать, что справляется. Но чёрт возьми, мне больно смотреть, как она ломается, как старается держаться, хотя сил уже почти нет.

Складывается ощущение, будто я всё потерял в тот день, когда не стало его. Мы оба потеряли.

Мы едем в тишине. Пустой, вязкой, той, которая наваливается и сжимает грудь, словно специально оставляя место только для этой проклятой вины. Раньше Мел просто невозможно было остановить: болтала обо всём и обо всех, как будто у неё в запасе были тысячи историй, которые она должна рассказать именно сейчас. Её голос был, как фон жизни, без него всё будто обесцвечивалось, становилось серым. Но теперь? Тишина не то чтобы душит, но режет незаметными, тонкими осколками того, что было до этого.

Смотрю на дорогу, но чётко чувствую, как она поворачивается ко мне и берёт за руку, крепко сжимая пальцы. Я стискиваю зубы ещё сильнее, и меня переполняет это чувство, словно тянущее сердце к земле.

– Салли, ты не виноват, – её слова пронзают меня, обнажают всё, что я так старательно прячу.

Но я не отвечаю, потому что знаю, что виноват. Во всём этом, в её молчании, в её боли. Если бы я мог изменить хоть что-то… Но теперь слишком поздно.

Когда мы подъезжаем к её дому, она вылезает из машины и смотрит на меня своими голубыми глазами, полными той боли, которую, кажется, ничем не заглушить. Срывается комок слов, и я шепчу, почти боясь сам себя услышать:

– Мел, я лечу домой.

Она от неожиданности чуть приподнимает брови.

– Когда? Ты же обещал остаться до родов, – её голос дрожит, в нём слышится обида, но больше – это что-то вроде тревоги.

– Вылет вечером. Я прилечу, когда начнёшь рожать, не переживай, мелочь.

Она кивает, немного сдержанно, словно понимает, что меня не удержать.

– Маме звонил?

– Нет. Не говори ей пока.

Её лицо смягчается, и вдруг она снова называет меня тем дурацким прозвищем, которое придумывала в детстве – «Салли», как Джеймса Салливана из «Корпорации монстров». Я до сих пор ненавижу его, но в её устах оно звучит как самое родное.

– Напиши, когда приземлишься, хорошо?

– Обещаю.

Видите, этого двухметрового громилу, который сейчас разносит в пух и прах бедного сотрудника авиакомпании? Это мой отец. Котин Сергей Александрович. У них там накладка, ему продали билет в бизнес-класс, а мне – в эконом. И вот он, как всегда в своём стиле, возмущается, что его дочь, мол, не там должна сидеть.

Меня зовут Кира Котина. Я его младшая дочь. В глазах отца моя жизнь уже полностью расписана: диплом, работа, карьерный рост, экономические форумы, премии и награды. Скука смертная, правда? Мне же хочется другого – петь! Да-да, вы не ослышались. Моя любимая Леди Гага, сцена, тысячи людей, и я с микрофоном. Вот что меня по-настоящему манит. А не лекции по макроэкономике. Бе. Но об этом не принято говорить в нашей семье. Здесь мои интересы, похоже, никого особо не волнуют.

Почему у моих братьев был выбор, а у меня нет? И да, чтобы вы понимали, братьев у меня аж пять. Каждый из них нашел себя, отца это устраивает, почти, они «нормальные люди». А я? Отец, видимо, считает, что для единственной дочери музыка – это несерьёзно. Вот только я ещё даже и школу не закончила. А жизнь уже расписана.

Иногда мне так тошно, что хоть волком вой.

– Кнопка, придётся и мне посидеть в экономе.

– Нет, пап, всё нормально, я там посижу. Тебе там будет неудобно, да ещё колено опять заболит, – отвечаю, искренне пытаясь убедить его.

Он с сомнением смотрит на меня янтарными глазами, будто проверяя, действительно ли я так спокойно это воспринимаю.

– Ты уверена? – снова уточняет он.

– Да, пап, это всего-то четыре часа. – улыбаюсь и стараюсь показать, что меня всё устраивает.

– Хорошо, пошли, – говорит он, бросив взгляд на табло. – Посадку уже объявили.

Папа берёт мой чемодан, и мы направляемся к стойке регистрации. Самолёт уже заполнен, и, как только мы заходим, замечаю: моё место не у окна. Жаль – люблю наблюдать за облаками и меняющимися пейзажами.

На месте у окна сидит парень-блондин. Не успеваю разглядеть его лицо – в проходе толпа, и кто-то резко пихает меня в бок, отчего я почти падаю на соседнее сиденье. Не удержавшись, задеваю телефон парня, и тот выскальзывает у него из рук, скользит по полу и укатывается под соседнее кресло. Прекрасно. Если вы не поняли, то это был сарказм.

– Извините, – бормочу, краснея от неловкости, и одновременно с ним начинаю наклоняться за телефоном.

Тут же – бабах. Мы сталкиваемся лбами, и я резко отстраняюсь, потирая лоб. Ну что же ещё может быть хуже?

– Чёрт… – бормочу сквозь зубы, стараясь подавить смущение. А парень тем временем нахмуренно бурчит что-то, вытаскивая телефон и наконец поднимая взгляд на меня.

Он словно собирается что-то сказать, но замирает, как и я. Господи, какие же у него глаза, чистые, цвета летнего неба.

– Девушка, всё в порядке?

Я молча киваю, будто потеряв дар речи. Какой позор! Мысленно хочется дать себе по лбу чем-нибудь тяжёлым. Идиотка.

– Да, простите, так неловко получилось.

– Всё нормально, – отвечает он и тут же отворачивается, вставляя наушники.

До меня доносится знакомый ритм «Highway to Hell» от AC/DC. Кажется, полет обещает быть нескучным.

Откидываюсь на спинку кресла, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Странно, почему-то этот случайный парень пробуждает какую-то неуловимую тревогу и интерес одновременно.

AC/DC на максимальной громкости едва прикрывает звук моторов самолёта, а я украдкой бросаю взгляд на соседа. Он откинулся назад, прикрыв глаза, и, кажется, полностью погрузился в свою музыку, изредка стуча пальцами по колену в такт.

Может быть, это знак судьбы – встретить кого-то настолько яркого и странного в случайном перелёте? Бредовая мысль, конечно. Хотя бы потому, что меня ждёт предсказуемое будущее с экономикой, которую я вообще-то терпеть не могу. Если вы не забыли. Вздыхаю, отворачиваюсь, смотрю в окно, где мелькают прощальные огни аэропорта, и зажмуриваюсь, надеясь хоть немного поспать.

Но мысль об этих летних голубых глазах всё равно не даёт мне покоя. Чëрт!

Отвратительный день, да и вообще вся эта жизнь. Хотя, эта девчонка немного меня позабавила. Щёки у неё так забавно покраснели, когда я посмотрел на неё – даже мило. Но о чём я вообще думаю?

На вид ей лет восемнадцать, совсем ребёнок. Золотистые глаза с тёмной окантовкой выделяются на фоне всего, что меня окружает последнее время. Давно я не сидел так долго, мышцы уже затекли, нужно хоть бы пройтись. Но вот беда: эта Искорка заснула у меня на плече и что-то бормочет себе под нос. Единственная, кто, кажется, может спать спокойно. И тут её рука неожиданно падает мне на бедро, и я замираю. Пожалуй, нужно её разбудить. Срочно!

– Эй, – я осторожно касаюсь её щеки, пытаясь разбудить мягко, чтобы не напугать. – Проснись. – Она медленно приоткрывает глаза, словно в замедленной съёмке, и, моргнув, обворожительно улыбается, что неожиданно кажется мне милым. – Мне нужно выйти.

Она тут же распахивает глаза и вскакивает, словно её кто-то окатил холодной водой.