Дария Беляева – Терра (страница 77)

Короче, мужик пожил. И называли его теперь не Санька, а Александр Петрович. Разве оно не чудно? Закончил он, правда, как Санька.

Ну да, короче, встретил мадемуазель, влюбился, быстренько сделал ее мадам. У него деньги крутились большие, и все круче и круче становилось, все горячее.

Дама-то его знать не знала, как дела обстоят. Думала, честный бизнесмен, страну с колен поднимает, а вот как оно вышло.

Да, она мечтала детей, и много, в таких-то тепличных условиях, уже беременная была, и срок большой, когда к нему в дом ворвались серьезные мужики. Совсем серьезные. Прям без шуток.

Вот они Саньку и повесили на глазах у его бедной беременной жены. А она его любила. Тоска это, конечно, такая любовь, то Ниццы да Ибицы, а потом одна могилка на Северном кладбище под Киевом.

Ребенка она родила хворого, дурочку какую-то, а оно и неудивительно, только обидно.

Санька-то хоть пожил.

Пожил, а толку-то? Что после себя оставил? Ни денег, ни честного имени, одна доченька-дурочка. И мамка мне всегда говорила:

– Санька был неправ, он и сам не мученик, он и сам, может, людей вешал.

Такая там грязь, – мамка мне говорила. – Даже разбираться не стоит.

Вот мне бы ту историю не сейчас вспоминать, а тогда. Она у меня из памяти выветрилась на долгое-долгое время. А ведь история-то поучительная, даже красивая по-своему.

И чего я про нее не вспомнил?

Хотя нет, сейчас станет понятнее, почему я всю эту историю вспомнил, она же о бандитах, и я какое-то время бандитом был. Да, значит, возвращаемся ко мне. Теперь расскажу, какое у меня случилось приключение, когда было мне девятнадцать годков. Вроде и взрослый мужик, ну почти. В колледж я, конечно, поступать не собирался. Это у нас дома каждый может уму-разуму научиться, а у зубастых капиталистов либо въебывай, как скотина, жизнью не живи, либо денюжку плати. Справедливо, может быть, да как-то оно неправильно.

Короче, вроде у папки денег было дохренища, но о колледже я и думать не стал.

Чем мы с Мэрвином занимались? Ну, не мошенничеством, нет. Не то чтобы все это было честно, прекрасно и светло, конечно. Подешевле купили, подороже продали, как-то так. Торговать мне нравилось, я это умел. Зубы заговорить я любому могу, а тут знай бери дешевый фильтр для воды да всучивай его реднекам втридорога.

По Америке мы поездили, конечно, как Ильф с Петровым. По закуткам ее, по норкам полазили. Были в горах Джорджии и в лесах Мэна, в золотых от песка мормонских деревушках Юты, и даже в настоящей индейской резервации. Что продавали? Да что купим в одном штате, то в другом продадим. Фильтры, принтеры, тостеры, посуду, телевизоры, да все на свете. Как чутье подскажет, то мелочовки накупишь, а то техники дорогой немножко. Со временем перестали ошибаться, и денюжка появилась. Ну, небольшая, а на жизнь хватало.

Так и было, поездим, заработаем чего, да и возвращаемся домой. Перекати-поле.

Но нам это все было просто чрезвычайно весело. Мы все время над чем-то смеялись, я никогда в жизни (а ведь не сказать, чтобы я был чувак невеселый) так не угорал, как тогда. И какая же это работа, путешествовать вместе с лучшим другом да пялиться, какие у людей дома.

Целевая аудитория у нас была, надо сказать, интересная. Люди, которые не пользовались Интернетом. Мы забирались в самые-самые дебри, туда, куда и Бог не заглянет. Видели столько заброшенных угольных шахт, столько свалок, столько разваливающихся домов – и столько прекраснейших мест: хрустальные лесные озера, бескрайние кукурузные поля с одинокими водонапорными башнями, затерянные в тенях и ветках мостики через быстрые горные речки.

Ну да, а людей-то разных сколько видели, то сектанты какие, то хиллбилли, для которых приезд незнакомца, да еще и говорящего с акцентом, – это событие, по значимости стоящее сразу после свадьбы и похорон.

Видели художников, сбежавших от мира, видели девчат, носивших кольца целомудрия (которые, значит, им дарят отцы после первого женского дела, и они не снимают такие колечки до свадьбы), видели бывшего сенатора Оклахомы, не то натурально сенатора, не то шизика какого-то, им просто прикидывающегося.

Ой, а были бы мы в фильме ужасов, нас бы прикончили давным-давно.

Маньяка не видели ни одного, но то, может, потому, что гоняли мы на своем купленном в Комптоне подержанном «Додже Челленджере», а не катались автостопом.

Вообще-то я чему научился, пока носился туда-сюда с принтерами да фильтрами по всяким стремным дырам – люди, они добрее, чем кажутся. Вроде бы сектанты да реднеки сплошные, должны были б нас уже линчевать и повесить на заборе, а они поили холодным чаем в жаркие дни и кофе нам в термосы наливали зимой. Простые, хорошие люди.

Мы их немножечко облапошивали, самую только капельку, но без этого дела не делаются. Кушать нам тоже хотелось. Но иногда бабусе какой-нибудь или вдовушке с ребенком я мог отдать что-нибудь бесплатно. Мэрвин меня за это ругал, говорил, что мы терпим убытки.

А по ночам, в отличные, теплые ночки то бишь, мы лежали под куполом неба и пялились на звезды, которых в Лос-Анджелесе так мало из-за смога. Тогда мы мечтали о том, что будем делать дальше. Не вечно ж нам по стране мотаться. Мэрвин хотел взять кредит на колледж, стать режиссером или типа того, а я, если уж фантазировал, то только о путешествиях, о том, чтобы мир посмотреть. Я понятия не имел, кем хочу быть, и не очень-то старался узнать.

Мне нравилось жить здесь и сейчас, есть хот-доги на заправке, рассказывать о преимуществах кухонных комбайнов незнакомым мне людям и вести «додж» сквозь ночную Америку.

А в лесах мы были в таких (где-то в Огайо, кажется), что там олени попадались совсем непуганые, ты на него пялишься, и он на тебя в ответ.

Ну а холодные ночи, конечно, мы проводили в мотелях. Вырубали звук в дурацких передачах и озвучивали их сами, пока я не засыпал. А утром – стакан апельсинового сока, хлопья с молоком и дорога-дорога-дорога.

Мамка навещала меня чаще, чем в Лос-Анджелесе. Может, волновалась, а может, это я в ней нуждался. Почти все время она, как маленькая девочка, лежала, свернувшись калачиком на заднем сиденье машины, по-детски покусывала большой палец. От нее в «додже» всегда пахло холодной водой и сладостью мертвечины. Когда Мэрвин, нажравшись моей крови, спал на заднем сиденье, мамка оказывалась рядом. Тогда мы говорили.

– Отца навещай. Он скучает.

Ой, скучал он. Всякий раз, когда я, сунув монетку в автомат, набирал его номер, все заканчивалось дикой руганью. И это, наверное, означало, что папашке вправду было без меня тоскливо. И мне его, надо сказать, не хватало.

Я часами рассказывал маме, где мы были, и что видели, с кем поболтали, что продали. Под тачкой текла дорога, и я видел время, ну серьезно. Дорога и есть воплощенное время, ход минут, часов, все перед тобой – в пространстве.

– А у вас там никак непонятно, как моя жизнь пройдет? Есть такая теория, что после смерти все время схлопывается в точечку. Там все вещи одновременно происходят.

– Ой, Боречка, сыночек, не знаю, что будет. Знала бы, так я б тебе сказала.

– А у тебя-то что вообще?

– А что у меня? У меня ничего не происходит, я же умерла.

И как обухом по башке.

По друзьям вот своим скучал неимоверно, их мне не хватало точно. Эдит поступила в Университет Калифорнии, на историю искусств или что-то там подобное, культура и искусство, вроде бы. Увлекалась она теперь то советским авангардом, то французскими символистами, то Брейгелем и Босхом. Спросил ее, значит, почему искусство, а она такая:

– Потому что это единственная причина, по которой я не стерла бы эту планету с лица земли, если бы была Богом. Доступно? И это интересно, вещь и философия. Дух вещи, дух времени.

Ну и пошла заливать, дальше я с трудом понял, Хайдеггер опять же как-то всплыл, потом Панофский.

А моя Одетт готовилась поступать в Массачусетский технологический, делать роботов.

Алесь, сука, работал официантом в каком-то уродливом кафе на Венис-Бич. Ну, мы уже помирились, не без осадка, конечно, и все-таки дружба у нас не расстроилась, не разошлась по швам.

Марина и Андрейка перебивались случайными заработками, жили в съемной конуре вместе с Алесем и тараканами. Мы с Мэрвином им предлагали: давайте с нами, будем гонять по стране, вам только тачку бы, а остальное устроим. А ребятки все отказывались, говорили, не по ним это.

А и все равно, хоть на улице не живут. Уже личностный рост.

Как мы приезжали, так обычно с ними и кутили, у них с деньгами напряг, а так покормим, напоим, и вроде им не стыдно. В клуб ходили, там Андрейка Мэрвину показывал, как побыстрее да помедленнее себя сделать. Я иногда тоже чего-нибудь съем да занюхаю, а то и настроения нет.

Вот все случилось как раз, когда у нас с Маринкой вообще не было настроения.

Я-то в скверном состоянии духа пребывал. Отец мне еще утром, когда я заявился, с порога бросил, что я мог бы и ямы копать, раз жизнь моя ничего не стоит все равно.

А что я ненавидел, так это любые напоминания о том, кто я есть. Нет уж, никаких мне тут крысиных историй, никаких долгов перед голубой планеткой.

У Марины были свои причины.

– Мне девятнадцать, Борь, я кто такая-то? Какую я жизнь проживу?

В клубе было шумно, да мы с ней и не танцевали никогда, так что пока Мэрвин, Андрейка и Алесь отрывались (у Алеся, надо сказать, вид был совершенно эпилептический), мы курили у заднего выхода, сидели на ступеньках под фиолетовой люминесцентной лампой.