Дария Беляева – Терра (страница 74)

– А я думал, что не испугаюсь. Я трупы видел, и все такое.

– Да и мамка у тебя убийца вообще.

– И мама опять же. А в глаза ему посмотрел, и все понял. Не могу.

Это и во мне отражалось. Я тоже понял – живой человек, настоящий, прям всамделишный, как же с ним так можно-то, а главное – зачем?

Пусть горит, думал я, здесь все синим пламенем. Пошли они в жопу со своим миром, со своим благом, со своей математической добротой.

Вечером мы с Мэрвином сидели у теплотрассы, на которой грелись коробочки с китайской едой (жареный рис и приблуда какая-то к нему из кошатины). Мы все рассказывали Алесю, наперебой и взахлеб, будто семилетки.

Алесь задумчиво кивал, потом взял свою коробочку, стал вилкой выуживать из риса кукурузинки.

– Понятно. А дальше?

– Ну, дальше мы ушли, чего. Купили винища у беспринципного в кепке, – так мы называли сговорчивого продавца в алкогольном магазине. – И стали дико бухать.

– Да, Боря, я вижу, – сказал он. – Что вы дико бухаете. Но я имею в виду, с мужиком-то что будете делать?

– Ничего не будем делать, – сказал Мэрвин. – Бабуля-убийца до него не доберется, артрит не позволит, или ревматизм, или что там?

– Слабое зрение, – сказал я. – Недержание мочи. Альцгеймер. Все, больше я не знаю минусов в старости.

Мы засмеялись, а Алесь так и продолжал смотреть на нас прозрачными, небесными глазами.

– Ага, – сказал он. – В этом и проблема. Она до него не доберется.

Мы с Мэрвином переглянулись. Алесь выцепил кусочек мяса, подул на него.

– Ого, – сказал он. – Горячий.

– Ты серьезно, что ль?

– Серьезно я. А как еще?

Такое у меня было чувство, что он, сука, немцам продался или чего-нибудь в этом роде. Вот мы были вместе, а раз – и уже между нами стена, что у твоих китайцев страну рассекает.

Мэрвин потер переносицу, прислонился к трубе теплотрассы, выругался на польском, обжегся, видать.

– Ребят, хорошо, конечно, что вы добрые такие, – сказал Алесь. – Но плохо, что из-за этого куча народа умрет. Это вы не видите, а она видит. Как все будет.

– Может, старая из ума выжила, – сказал я.

– Не выжила она из ума, ты это тоже знаешь.

Никаких у него эмоций не было, он даже и не осуждал нас, если по-хорошему-то. Смотрел в душу и ждал, что мы сами себя осудим. В темноте он казался почти светящимся. Призрак будущего Рождества прям.

– И чего тебе надо-то? – спросил Мэрвин.

– Мне? – Алесь искренне удивился. – Ничего мне не надо. Я просто спросил, что вы делать собираетесь.

– Ты так спросил, знаешь ли.

– Просто не понял сначала, что вам плевать.

– Нам не плевать вообще-то!

– Ну, я имею в виду, что вы-то жизнь хотите прожить, руки не замарав. Это хорошее желание, почему нет-то?

Смотрели мы на него волками, конечно, а Алесь только улыбался растерянно. Тут к нам Андрейка подошел, и мы замяли разговор.

Домой я возвращаться не решился, не из-за отца на этот раз, а из-за старушки-соседки. Так я боялся, что мисс Гловер на меня посмотрит как-нибудь по-своему, и я сделаю все, что она скажет.

Нет уж, если хочет кого-нибудь прикончить, пускай такси возьмет.

Был ли я против того, чтобы Кевин Чейз помер? Мне этого не хотелось, я ему в глаза смотрел, а как посмотришь на человека, уже и не хочется, чтоб он подох. Такое и с врагами бывает, не то что с укурками, случайно встреченными на жизненном пути.

Но стал бы я останавливать миссис Гловер, шествующую под руку с водителем социального такси?

Ой, нет. Ну кто его знает, может, Кевин этот вправду детей крокодилам станет кидать, как у него кризис среднего возраста грянет.

Лицемерная, конечно, позиция. Правду Алесь говорил – руки марать не хотим. Но, может, если бы в мире никто не хотел замарать руки об убийства, их и не было бы вовсе. Махатма Ганди вот призывал зло в мире не размножать. Без нас его много.

Да, а весь следующий день мы с Мэрвином провели у него дома. Ванда шастала туда и обратно, иногда заглядывала к нам в комнату, чем-нибудь очень возмущенная (они хотят запретить аборты в Техасе! кто видел мою помаду, мальчишки?! нет, серьезно, я даже не могу взять кредит!).

Я на нее смотрел и хотел найти на ней Каинову печать, или как там. Ну не может же она, много лет уже убийца, выглядеть точно так же, как любой другой человек.

Не было у нее ни уродливых шрамов, ни холодного блеска в глазах, ни даже особого, омертвевшего выражения лица (я так читал), во всем она была подобна мне. Ванда казалась, да и являлась красивой, обаятельной и эмоциональной женщиной, я на нее любовался и думал: как же ты так скрываешься, психопатка?

Когда мы пили чай, она меня обо всем расспрашивала, как живу я, чего там отец мой. И вот только тогда, когда речь о папашке заходила, появлялось в ней какое-то пристальное, необычайно спокойное внимание, обычно ей не слишком-то свойственное.

Вот я и подумал: не стоит их с отцом знакомить. Пускай лучше жидовка будет у него.

– Плохой он человек-то? – спросила Ванда, насыпая мне еще сахару в чай (уже скорее требовался чай в сахар).

– Да не то чтобы, – ответил я как можно более непринужденно. – Нормальный. Не без недостатков, конечно.

Когда мы с Мэрвином ушли в комнату и Мэрвин уселся делать счастливые бусы Марине на день рожденья, я спросил:

– Думаешь, примеривается?

– Чего?

– К отцу моему примеривается?

Мэрвин нанизывал одну гранатовую бусинку за другой, все время слюнявил леску, хотя это было без надобности. Тоже нервничал, ясен хуй.

– Да хрен ее знает. Поди разбери. Он же не убил никого.

– Ну тут я, положим, не все знаю.

– Тогда мне этого не говори. А то вдруг мама меня пытать будет. Я быстро сдамся.

Мэрвин принялся выбирать висюльку, остановился на полумесяце, и я вспомнил браслет у Марисоль на щиколотке.

– Вот почему я и говорю, правда их знакомить не надо. Любви у них не будет. Убьют еще друг друга. Да, Борь?

– Нам такого не надо.

Я выглянул в окно, на улице стояла моя мама. Она помахала мне рукой, и я ей кивнул. Мокрые следы вели куда-то влево, но обрывались внезапно. Откуда она на самом деле приходит? Вот бы проследить самое начало ее пути. Неужели по темноте подземельной добирается ко мне, из могилки? Ой, да кто там разберет? Может, из самого моего детства приходит, из шести моих лет.

Когда Мэрвин закончил с подарком для Марины и мы сидели на полу, раскладывая камни по энергетикам и качествам, а я ему рассказывал про то, что евреи – это дети Сатурна, потому что они жадные и завистливые, Мэрвин вдруг сказал:

– Я знаешь чего боюсь?

– Что я поехал на этой Марисоль? Что типа я зря читаю про евреев плохое? Я антисемит теперь?

– Да нет. Я про себя.

– Вот всегда ты про себя.

Мэрвин открыл окно, закурил и кинул пачку мне.

– Вот в детстве мне крови меньше нужно было, чем сейчас.

– Ну, организм растет. Слушай, а ведь обычные летучие мыши не вампиры, просто шипят стремно.

– А тут недавно семейная тайна открылась. Мы с мамой теперь про него говорим, я вроде взрослый. Мамкин хахаль, он же отец мой, утверждал, что так решил уже его Отец. Нелюбимых детей лишил благословения «питаться от жизни самой», или типа того. Но хрен знает, чем обычные летучие мыши так провинились. Кстати, в Амазонке, что ли, есть те, которые еще вампиры. Ты меня что, вообще не слушаешь?