Дария Беляева – Терра (страница 66)

– Знал бы – все равно бы не сказал.

Андрейка отвлекся от котенка, и тот немедленно рванул в кусты.

– Блин! Из-за вас теперь хлопчик утек! О чем речь-то?

– О любви, – сказал я с гордостью. – О моей любви.

О будущей моей жене, я это так видел.

Мы уселись на обочине прямо напротив белого зданьица пятидесятнической (ну или какой там) церкви. То есть я бы и не сказал, что это церковь – обычная коробочка, как множество других в Комптоне, только белая-белая, чистенькая, с гирляндой цветных флажков на крыше и аккуратным крестом над зарешеченным окном.

Из церкви доносились хлопки и мелодичное пение, затем вступал проповедник, из речи которого я улавливал отдельные слова: «грех», «любовь» и почему-то «Элвис».

Церковка была крошечная, как бы для своих, сколько там человек уместиться могло? Пятнадцать, может.

Мимо нас пронеслась машина с открытым верхом, какой-то старенький «кадиллак», и Мэрвин вытянул ноги к проезжей части.

– Больной, что ли? – спросил я.

– Мне только падать сегодня нельзя. Остальное все можно.

– Я бы поспорил. Были у меня знакомые, которые тоже так думали.

Только мы с Мэрвином засмеялись, потому что только мы поняли, о каких именно знакомых Алесь говорил. Невеселая, надо сказать, была шутка.

– Так. Значит, про мою любовь.

Пакет с пончиками все ходил по кругу. Марина рвала колечки надвое и ела как трубочки, а Алесь засовывал в рот сразу весь пончик каким-то совершенно невероятным образом.

– Про любовь-то, – повторил я. – У меня все сердце открылось. Я такого никогда не чувствовал. Все предыдущее, что у меня с женщинами было, это ложь.

– Ну, спасибо. Теперь целоваться не лезь.

– Извини, Марин. Короче, я скорее о том, что это вообще другое. Я ее как бы душой видел.

Андрейка засмеялся, и я пихнул его локтем в бок.

– Заткнись и слушай меня. Короче, как бы она была особенная. Вся золотая, как по мне.

– В смысле, золотая?

– Типа богатая?

– Нет! Ну, она типа богатая, но это неважно. Даже хуже, что она богатая. Когда она станет моей женой, ей будет сложно привыкнуть к моему дому.

– А может, тебе жить у нее?

– Так только поляки делают.

Я закурил, дым поплыл надо мной вместе с пением черных ребяток в церковке.

– Самое важное: у нас с ней будет любовь до гроба, до могилы. Мы всегда будем вместе. Я буду смотреть на нее и радоваться. У нас каждый миг будет счастье.

– Чего-то ты загнул, – сказал Алесь. – Каждый миг счастьем быть не может.

– Ну, если это не мудацкая мудрость в стиле Паоло Коэльо. Карпе дием там, – сказал Мэрвин.

– Кто-то зашкварился так-то только что.

– Блин, заткнись, Борь, его мама моя читала.

– Да ты не поэтому зашкварился, а даже сам не понял почему, – сказал я.

– Это ты зашкварился, Ромео.

Марина сказала:

– Да оставьте его в покое, крыша у него поехала от любви, и все. Коктейль молочный мне дай, Андрюш.

Мэрвин подкидывал монетку, снова и снова, проверяя, везет ли ему, Андрейка снимал с себя остатки кошачьей шерсти, волосок за волоском, Алесь вытряхивал себе в рот сахарную пудру из промасленного пакетика.

А я, ну, был счастлив. Все мои волнения отступили, я хотел извиниться перед Эдит и стать человечнее. Рассказывая об Одетт, я как бы сам становился лучше. Во мне что-то менялось, надломленное что-то становилось на место, вправленной костью хрустело и затихало.

Ой, я тогда думал: даже если никогда ее не получу, ни в постели, ни в поцелуе, все равно стану жить по совести. Думал, у меня счастье будет от одного воспоминания о ней, по-дурацки танцующей под дурацкую музыку.

– Я тоже один раз влюблялась, – сказала Марина. – Еще в детдоме. У нас там был историк – шикарный мужик, в очках такой, и добрый-добрый. Я его полюбила, а он мне такой: Марина, ты прекрасная девушка, у тебя будет замечательный молодой человек, когда ты станешь старше, а сейчас сосредоточься, пожалуйста, на учебе.

Мы засмеялись.

– У меня такие планы на него были, даже сейчас, как подумаю про него, так скучаю. Сколько же мне лет тогда было? Десять?

– Прикольно, – сказал Андрейка. – А у меня была девчонка из младшей группы. Мне друг сказал, что я педофил. А она была как ангел вся.

– Это вообще странно, в маленьких влюбляться, – сказал Мэрвин. – Оба проверьтесь. Вот я в первый раз влюбился в мексиканку. Она продавала два такос по цене одного.

– Ага, две хуйни по цене одной, как тебе против этого-то устоять?

– Нет, серьезно, она красила губы морковной такой помадой, но какая у нее была фигура. Она как из клипа хип-хоп звезды какой-нибудь. Моделька, но все при ней. Ей даже фирменная кепка с надписью «Бабушкина кесадилья» шла.

– Ого, это уже заявка на успех, – сказал Андрейка. – И сколько ей было?

– Ну, может, двадцать пять.

– Старовата для тебя. Эй, Алесь, а у тебя как с девчонками?

– Моя девчонка умерла от лейкоза.

– Блин.

Алесь потер нос.

– Шутка.

– Шуточки у тебя.

Он вздохнул, запустил руку Марине в карман, достал пачку сигарет.

– На самом деле я уже здесь влюбился. Медсестра мамина. Так за ней ухаживала, такая добрая была и мне носила «Поп-тартс».

– А выглядела как?

– Не помню.

На секунду мне показалось, что Алесь до смерти расстроен тем, что утерял очередное воспоминание, глаза у него расширились, он приоткрыл рот, потом крепко зажмурился и помотал головой.

– Как так не помнишь? – допытывался Андрейка. – В смысле, не помнишь? Это ж ты влюбился или нет?

– Да чего ты привязался? – спросил я. – Не помнит человек и не помнит. Пропил знание это бесценное.

– Помню, – сказал Алесь, – как колорадских жуков с картошки собирал. В Хойниках еще. Бросал их в банку из-под «Нескафе», а они там воняли мертвые.

– А эту картошку можно было есть? – спросил Мэрвин.

– Ну, мы ели.

Мимо проехал паренек на велике, звякнул Мэрвину, чтобы он убрал ноги с проезжей части.

– Придурок, – сказал Мэрвин.