Дария Беляева – Терра (страница 101)

– Купи медузоеда! – говорила она. – Это такая абилка, чтобы медузы тебя не жалили. Стоит двадцать кристаллов!

– Двадцать – это что-то дохуя!

– Это игра, здесь нельзя торговаться! Но можно в словеске. Хочешь поиграть в «Мир Тьмы»? В линейке оборотней есть крысы.

– Смотри, Одетт, это я жру тебя.

– Откуси ей ноги! Скорее!

– Надо тебя к психиатру отвести.

О чем мы говорили? Да о всякой чуши, в масштабах вечности это все ничего не значило, но так было согрето моим теплом, так напиталось моей радостью, что лучше диалогов и у Шекспира не сыскать.

Заснул я, может, к двум ночи, убаюканный руганью Одетт, когда она засела за приставку. Новенький, серебристый плейстейшн я купил специально для нее, как и отменный плазменный телик.

Квартира у меня была шикарная, но необставленная, необжитая и оттого неуютная. Я как будто никогда не собирался тут жить, все казалось отчужденным, гостиничным. Иногда я покупал вещи от какого-то внутреннего голода и даже не распаковывал их.

В темноте силуэты коробок были как надгробия. А уж если они громоздились друг на друге, то превращались в настоящие тумулусы.

Я все чего-то ждал, словно сидел на чемоданах. Было столько денег, а куда их?

Ну, короче, хер с ним, так я жил, хорошо, но неприкаянно, и окно всегда было открыто, ветер гулял по этому огромному пространству. Нет уж, я знал, какой прок в богатстве, знал, что лучше, когда деньги некуда тратить, чем когда денег нет, а тратить надо.

Заснул я, как погрузился в океан, голова кружилась, и меня долго качало на странных, теплых волнах.

А потом мне приснился тот мужик, лица его я так и не вспомнил, во сне оно тоже не проявилось. Мы с мужиком сидели на вокзале, и он сказал:

– Ну, скоро мой поезд.

Почему-то он по-русски говорил.

– Серьезно, так быстро?

– Ага. Тут расписание. Ну, бывай, Борис, спасибо, что подождал тут со мной. Я вот курицу-гриль купил.

Я посмотрел на сверток в его ухоженных руках – сальная фольга, косточка торчит, потом глянул на две дырки у него в груди, оттуда толчками вырывалась кровь, пачкала рубашку. Он выглядел как детская игрушка, знаете, которую надо давить, весь был странно обмякший.

– Как же ты ее есть будешь? – спросил я. – Эту курицу.

– А никак. Я только понюхаю.

Тут-то я и проснулся, открыл глаза, захватал ртом воздух. Одетт, теплая моя девочка, рядом лежала, на ее лицо падал нервный свет мобильника. Она в наушниках смотрела серию «Ходячих мертвецов». Выражение ее лица было предельно сосредоточенным, как на уроке.

Настроение, значит, было поганое. Она смотрела «Ходячих мертвецов», только когда ей было очень плохо. Так снимала стресс.

Я притянул Одетт к себе, поцеловал ее в шею, она была теплая и податливая, мгновенно прижалась ко мне, но душой куда-то ускользнула.

– Чего тебе?

– Ласки хочу.

– Не видишь, я смотрю на Нормана Ридуса!

Она быстро поцеловала меня в губы и отвернулась. На экране кто-то крошил кого-то бензопилой.

– Почему ты не любишь зомби? Могли бы с тобой смотреть фильмы про них!

Одетт зафырчала, обхватила воображаемую бензопилу, уронив телефон на одеяло, один наушник выскочил из уха.

– Слушай, я ел своего мертвого отца, я ел свою мертвую мать. Трупы меня не пугают. Для меня это гастрошоу.

Она засмеялась, и я отложил в сторону ее телефон, притянул Одетт, почти уложив ее на себя.

– Тебе грустно?

– Нет! С чего ты взял?

– Ну, я тебя знаю. Ты печалишься, поэтому смотришь сериальчик. Я уже замечал.

– Ты слишком много знаешь. Теперь мне придется тебя убить.

– Эй, но пушка же у меня. Это должна была быть моя реплика!

– А я убью тебя голыми руками.

Ее ласковые, почти детские пальчики коснулись моей шеи, она легонько надавила, но нежно-нежно.

– Дай только перед смертью спросить: ну чего ты грустишь?

– Да просто задумалась, – сказала она. – Я не знала, что ты проснешься. Разбудила тебя?

– Мне сон был.

Я оглаживал ее тело, всегда готовая, всегда горячая, сейчас она была на удивление расслабленной. Положила голову мне на грудь, стала слушать сердце.

Когда на ней не было никакой одежды, я всегда укрывал ее одеялом. У меня было желание спрятать ее наготу, даже когда мы были одни. Пока я возился с одеялом, Одетт вдруг сказала:

– Я думала о папе.

Я замер, боясь ее спугнуть. Никогда мы не говорили о ее отце.

– Его звали Петер. Петер Кратц. Кратц – вот какая у меня должна была быть фамилия. Я думала сменить, но возиться не захотела. Мама решила, что я не должна носить его фамилию. Она очень обижена. А я выросла и не стала париться.

Я гладил ее по мягким распущенным волосам, они кольцами спадали ей на золотые плечи, на полосу синего неона, идущую по спине.

– Ты его любила?

Одетт пожала плечами.

– Он был хорошим человеком. То есть, конечно, он изменил маме, но со мной всегда был очень добрым. У меня были игрушки из разных стран. И он меня любил. Всегда спрашивал меня, как я живу, чем увлекаюсь. Хотел, чтобы я училась, считал талантливой. Мне с ним было весело.

– Но грустишь ты не потому, что он умер?

Предположение было интуитивное, иногда песню слышишь в первый раз, а следующая строчка тебе уже известна. Так бывает.

– Да, – сказала Одетт, глянув на меня блестяще и как-то очень напряженно. – Как ты догадался?

– Что-то в голосе, наверное.

– Я грущу, потому я не грущу. Как-то так. Это сложно объяснить.

Одетт потянулась через меня, схватила бальзам для губ, щедро намазюкалась и запахла лимоном с мятой. Я взял сигареты, и Одетт откатилась на бок.

– А ты попробуй объясни. Хуже не будет, сто пудов. Ты же уже грустишь.

Я закурил, огонек сигареты моргнул в темноте и разгорелся рубином. Дал Одетт затянуться, она выпустила дым и сказала:

– Когда я узнала, что он умер, когда мама в истерике кинула в стену телефон и такая вся «папа умер, Одетт, господи», я просто открыла банку колы и сказала «ну, это ужасно». Мы сидели на кухне, я пила колу, гладила маму по плечам и ничего не чувствовала. А ведь он меня любил. И я его, наверное, любила. Или нет. Вот тебе было больно?

– Да. Но боль не меряет любовь, я так думаю.

– А что меряет?

– Ну, то, как тебе хорошо. Как тебе хочется приласкать человека, ему что-то приятное сделать. Когда он жив. Мертвым оно что? Им не надо, чтобы тебе было больно. И папка твой бы этого не хотел.

– Ты понимаешь, Эдит переживает, ты переживаешь, а я потеряла близкого, и мне наплевать. Я никогда не плакала о нем. На похоронах думала, как бы поскорее попасть домой, почитать, поиграть. Все стояли в черном, мама кричала, а я думала: как скучно, только бы она на гроб не бросалась, а то стыдно будет.

Одетт прижалась ко мне, зажмурилась, словно пыталась выдавить слезы.