Дария Беляева – Нортланд (СИ) (страница 39)

Дом Жестокости однажды явят Нортланду официально, когда все будут готовы. И тогда станет ясно — может быть еще хуже. Дом Жестокости нужен, чтобы показать, что значит хуже, где на самом деле ужас и боль.

Мы вышли на улицу, я увидела рассвет — серо-розовый, готовый засиять, победный. Я как никогда почувствовала, насколько мир неотделим от меня, как сильно он (а вернее мой способ видеть его) выражает все мои беды, надежды и чаяния. Я выжила, и Роми шла рядом со мной, так что можно было почувствовать тепло ее руки, если сосредоточиться. Рейнхард вклинился между нами, приобнял нас обеих, и мы прошли мимо вышедших на смену охранников с серьезными, сонными лицами.

А ведь это были люди, выросшие главными героями своего непрерывного внутреннего спектакля и способные производить в голове не только слова. Но я понимала. Кто угодно сделает что угодно снаружи Дома Жестокости, лишь бы не оказаться внутри.

Солдаты разъезжались. Машины их казались мне отдохнувшими этой долгой ночью, да и сами солдаты выглядели свежими, словно бы крепко спали положенные восемь часов. Кое-кто из них вел с собой людей из Дома Жестокости. Все равно, что кошка, схватившая полуживую мышку, чтобы поиграться с ней еще. Я ничего не могла спросить у Рейнхарда, язык прилип к небу самым капитальным образом, казалось любое слово будет стоить мне крови и плоти. Я шла, запахнув халат, чтобы не было видно платье Дома Милосердия. Роми совершенно не стеснялась, ее заботы были насущнее, физиологичнее моих.

И обе мы выглядели как шлюхи, которых Рейнхард забирает себе, чтобы, может быть, перекусить нами на завтрак. Охрана смотрела на нас безразлично, их явно занимала возможность выпить кофе, когда все разъедутся.

Рейнхард открыл перед нами дверь машины, и мы сели. Машина была черной, но салон ее — идеально белым. Я подумала, что Роми запачкает его. А потом подумала еще, что это ничего страшного. Рейнхард сел рядом со мной и отдал распоряжения водителю. Он назвал мой адрес.

— На обратном пути, — сказал он. — Отвезешь меня в Рейнстофф, я голоден, как волк.

А я подумала, что это тот самый лакированный ресторанчик, в котором обед стоит столько же, сколько мое лучшее платье. Рейнхард достал портсигар, вынул сигарету и с наслаждением закурил, выпустив дым через нос. Он включил кондиционер, и я почувствовала нежные потоки воздуха, холодные и приносящие облегчение, способные остудить даже эту ночь.

Я не раскрывала рта, пока Рейнхард не опустил стекло между нами и водителем. Я смотрела, как он курит, с невероятным обаянием удовольствия в каждом движении, чувственным погружением, которое казалось мне почти сексуальным.

— Солдаты увозят девушек.

— Не только девушек. Я ничьи вкусы осуждать не собираюсь.

— Так вот, они вернут их обратно?

Рейнхард вдруг засмеялся, это был остаток вчерашнего голода, пузырек в шампанском, секундный всплеск. Он сказал:

— Конечно, вернут. Иначе с их стороны это будет не экономно. У нас в Нортланде не бесконечное количество людей. Чаще всего никто не умирает. Хотя, конечно, бывают случайности.

Он посмотрел на Роми. Туфли ее (вернее фрау Бергер) стояли на полу, Роми же обняла колени, сжавшись в углу, она прислонилась лбом к стеклу и наблюдала за тем, как мы покидаем Дом Жестокости. Губы ее шевелились, но ни звука не срывалось с них.

— И сколько…сколько тебе нужно?

— Мне? Пока не знаю. Мы были здесь дважды. Все индивидуально. В среднем ночь в неделю, может быть в пять дней, если время выдалось тяжелое. Есть и те, кто ходит сюда через день, но это дурной тон. Значит, не умеют организоваться и расходуют излишнюю энергию.

— А где Ханс и Маркус?

Рейнхард постучал себя пальцем по виску.

— Вы всегда ходите вместе?

— Мы вообще всегда вместе. Но если ты о Доме Жестокости, то да. Так принято. Часто берут одну девушку на четверых и…

— Хватит.

— Но нас всего трое.

— Какое облегчение.

— И завтра же мы с тобой займемся этой проблемой.

Я отвернулась, принялась смотреть в ту же сторону, что и Роми. Мы проезжали торговый центр, опутанный неоном, таким призрачным в утреннем мареве. Торговые центры не закрывались никогда, для них находились посетители в любое время суток, потому что всем нам нужно было себя занять.

Такова суть Нортланда. Здесь можно либо делать вовсе не то, что думаешь, либо не думать вовсе. Люди, которые выбирали второе, штурмовали бастионы охваченных неоновым огнем торговых центров при первой же возможности, потому что ритмичная музыка и красивые вещи приводят мысли к блаженным простым формулам — сколько стоит и стоит ли купить.

Я понимала этих людей, я и сама научилась бы этому с радостью, однако так случилось, что конституциональной мудрости во мне не было вовсе, зато имелись запасы бесконечного лицемерия.

От недосыпа меня немного подташнивало. Салон быстро наполнился запахом крови Роми, причудливо мешающимся с табачным дымом. Курить мне не хотелось, я была уверена в том, что меня стошнит.

Хильдесхайм встречал нас спешащими на работу людьми в машинах и без них, открывающимися магазинчиками из тех, что помельче и могут позволить себе ночной сон, длинным рукавом реки, по которому течение носило мусор и уток. Мне не верилось, что я возвращаюсь домой. Мне казалось, что начинался еще один чудовищный день, что Рейнхард везет меня в очередную инстанцию, из которой сначала выхода нет, а затем оказывается, что есть, и он ужасен.

Рейнхард вдруг обнял меня и притянул к себе. Я слишком устала, чтобы оттолкнуть его, а может дело в том, что я не могла не быть благодарной. Он спас меня и мою подругу, каким бы монстром он ни был и как бы меня не испугал.

Рассвет оставил Роми побелевшие скулы и незабудки синяков под глазами. Жемчуг в ее ушах был красно-розовым от крови, похожим на бледную ягоду. Она была так хороша, и в то же время готова разбиться в любую секунду.

— Роми, — позвала я. Она медленно повернулась в мою сторону, посмотрела на меня большими, инопланетными глазами, моргнула пару раз, а потом засвистела какую-то лихую песенку, торжества которой хватило бы на то, чтобы наполнить смыслом любой бесполезный государственный праздник.

Роми вдруг хлопнула в ладоши и широко улыбнулась. Она ничего не сказала, но я поняла, что Роми наконец-то осознала, откуда она выбралась. Роми уткнулась носом в свои колени, сжавшись совершенно неудобным и непередаваемым образом.

Я не представляла себе, кем Роми станет теперь. И не представляла себе, как помочь этому человеку. Но я хотела.

Я смотрела на Роми еще некоторое время, пытаясь поймать ее взгляд. Глаза у Роми были словно пустое море в месте равно удаленном ото всех берегов. Они казались очень спокойными и очень грустными. Иногда Роми продолжала насвистывать песенку, куски мелодии брались из ниоткуда и пропадали в никуда.

А где же Ханс, искалечивший мою подругу? Где он теперь в этот рассветный, похожий на камень вроде халцедона, час. А где другие мужчины?

Когда машина затормозила, я не без сожаления поняла, что путешествие закончилось, и теперь с его результатами придется как-то жить.

Рейнхард поднялся с нами, как в старые добрые времена, когда он жил здесь, и дорога домой была единственным фактом о мире, который он знал наверняка. Рейнхард достал из кармана мои ключи и открыл дверь, он впустил Роми, но закрыл дверь, когда я попыталась пройти за ней.

— Ты волевым решением постановил, что теперь здесь живет только она? — спросила я. Рейнхард наклонился ко мне, сказал:

— Я заеду за тобой сегодня в два.

— И куда мы отправимся?

— Мы будем искать Отто. И, может быть, твоих подружек.

Я вздрогнула.

— А может быть это поручат Хансу или Маркусу, — задумчиво сказал Рейнхард. — Новый день, новые проблемы. В общем, я тебя разбужу. И не собирайся слишком долго, в семь у меня совещание совета директоров в одной хрупкой, но крупной компании, и я должен мониторить эффективность управления.

С эффективностью управления, подумала я, у него самого все просто отлично.

— Спасибо тебе, — сказала я. — За то, что ты сделал для меня. И Роми. Я этого не забуду.

— Ты все время угрожаешь или обещаешь что-нибудь не забыть.

— Память это мой единственный, но ценнейший ресурс. Еще могу налить кофе.

Он взял меня за подбородок, но я не стала смотреть на него, отвела глаза.

— Эрика, я помню все, что ты сделала для меня. Я стараюсь стать для тебя кем-то подобным. Но у меня не получается. Я не так устроен. Я не для этого.

— Рейнхард, я…

Я хотела сказать, что собираюсь хорошенько отдохнуть прежде, чем обсуждать что-либо подобное, но он поцеловал меня. Язык его легко скользнул по моим губам, словно он пробовал меня на вкус, и тогда я вывернулась из его рук, пинком открыла дверь и влетела в квартиру. Прежде, чем Рейнхард как-либо отреагировал, я закрыла дверь перед его носом. Пикантность ситуации заключалась в том, что он мог сломать ее так же легко, как я открыть.

Но он не делал этого. Я прислонилась к двери, и я знала, чувствовала, то же самое сделал и он. Мы стояли так некоторое время, разделенные металлом и чем-то еще прочнее.

— Я не люблю тебя, — прошептала я. — Я больше тебя не люблю.

— Может закончишь свою любовную драму и поможешь мне? — крикнула Роми из ванной. Я и вправду с радостью оставила это дело для какого-нибудь другого, более подходящего времени. В ванной Роми сдирала с себя блузку. Я помогла ей, хотя мне всякий раз казалось, что я слишком резко разлучаю окровавленную ткань с ее кожей, добавляя Роми боли.