Дария Беляева – Ночной зверёк (страница 12)

Параноиками, как и Псами Мира, и вправду быть было тяжело. Об этом Амти узнала от Мелькарта. Когда-то он был из вторых, ровно до тех пор, пока не присоединился к первым. Мелькарту прочили отличную карьеру, видимо, потому что характер у него был дурной, жалости он не знал и ум его день и ночь работал на то, как бы вычислить побольше Инкарни. Он занимался поиском так называемых скрытых Инкарни, то есть тех, чья кровь не поддавалась анализу людьми вроде господина Элиша, и в ком присутствие тьмы проявлялось только психологически. Однако однажды его изощренный ум и его стандартная для Псов Мира магия — чтение мыслей — стали ему отказывать. Мелькарт понял это не сразу, успев осудить с десяток не виновных людей, в которых не было никакой тьмы. Мелькарт начал сходить с ума, в отличии от Шайху он не приобрел никакой новой силы, зато его старая ужасно исказилась. Мелькарт был Инкарни Безумия, Тварью Паранойи, и он вправду был сумасшедшим. Мысли, которые он читал путались в его голове с галлюцинациями, и он больше не мог быть уверен в своей силе. Когда за ним пришли, Мелькарт умудрился сбежать, убив троих своих бывших коллег. Впрочем, Мелькарт никогда не рассказывал, почему за ним в конечном итоге все-таки пришли. Похоже дело было не в невинных людях, которых он отправил на расстрел. Он редко выходил на поверхность, ведь до сих пор был в розыске. Зато Мелькарт знал все о том, как устроены операции Псов Мира, знал их сильные и слабые точки. В отряде он был главным тактиком, когда дело касалось нападения на Псов.

Неселим, с которым они крепко дружили, несмотря на видимые разногласия, был как раз тем, кого Мелькарту полагалось бы ловить. Ни один из тех, кто среди Псов чувствовал тьму, не мог почувствовать ее в Неселиме. Долгое время Неселиму везло. Он знал, что он Инкарни давным-давно, еще до того, как у него появилась магия. Неселим был Инкарни Разрушения и Тварь Смерти, его магией стал дар уничтожения, его прикосновение убивало живых существ. Целую жизнь Неселим прожил, применив эту страшную магию лишь однажды, в момент ее пробуждения. Он был фармацевтом, при том весьма успешным, у него была семья. Он научился скрывать свои мысли, научился сдерживать себя, но, как оказалось, первое получилось у него лучше второго. В какой-то момент он стал одержим формулой идеального яда, который не распознается ни одним тестом. Все началось, как мысленный эксперимент, как нелепая фантазия, с которой Неселим игрался после работы. Но вскоре он почувствовал непреодолимое желание создать этот яд, а создав — примешать его к партии безобидных таблеток от кашля. Он знал, что это было бы последним, что он сделает в этой жизни, что даже если яд и вправду невозможно выявить, связь между его лекарствами и смертями установят быстро. И все же эта идея, которая с неизбежностью должна была разрушить выстроенный им с таким трудом мир, привлекала его нестерпимо, и он терял контроль над ней. Когда Неселим понял, что создал рабочую формулу и осталось лишь произвести яд, и что у него даже есть любимая жена в качестве объекта экспресс-теста, он осознал, что с ним происходит. Тогда он сжег свои формулы, сжег все наработанные материалы и сбежал. Он даже хотел покончить с собой, но его, пьяного и бродившего по улице, мечтающего кинуться под машину, нашла Мескете. Он размяк и впервые за всю свою жизнь рассказал ей правду о себе. Мескете сочла его идею полезной в применении к государственным деятелям, убедила его, что можно употребить его талант и силу на благо мира, а не во вред. Индивидуальный террор, сказала она и посмотрела тогда на плакат с Шацаром, висевший на остановке, где они встретились. Недостижимая и страшная цель — отравить Шацара. Несмотря на добродушный и спокойный характер Неселима, он немного пугал Амти. Из всех, кто не был во Дворе, он один был искажен и обнаженные кости на его руках говорили о том, как далеко он зашел.

Эли и Аштар никогда не знали другой жизни. Их мать забрали, когда Аштару было девять, а Эли всего пять. Они попали в детский дом, где им зубами пришлось выдирать себе право на жизнь. Дети Инкарни были в отдельной группе, и эту группу досматривали. Первой почувствовала в себе тьму Эли, ей было одиннадцать, и Аштар знал, что она не может сбежать одна и не выживет на улице. Они сбежали вместе, они спрятались в таких районах, куда даже Псы Мира ходили только парами и только иногда. Эли и Аштар выросли одни, и приходилось им заниматься самыми ужасными вещами, чтобы себя прокормить. Они никогда не уточняли, какими именно, но в уточнении Амти и не нуждалась. Аштара и Эли нашел Адрамаут, так же как и Амти, отбив их у Псов Мира. Про силу Эли Амти все знала с их первого знакомства, но вот кто такой Аштар он никогда не говорил. Амти думала, что, может быть, он Инкарни Страсти или Осквернения, а про его силу она даже не догадывалась.

Про Адрамаута и Мескете Амти знала только, что они были во Дворе, причем были довольно долго и положение там занимали очень высокое. Как они жили до этого, Амти понятия не имела. Она ведь даже не видела лица Мескете, которая ни разу не снимала при ней платок. Мескете была Инкарни Жестокости, Тварь Боли, она умела в сотни раз усиливать боль даже от простого подзатыльника, от чего частенько страдал Шайху. Еще Амти знала, что они с Адрамаутом работали вместе еще когда были в мире настоящих Инкарни, и с тех пор не расставались. Они были совсем не похожи на остальных, и хотя Амти их полюбила, даже резкую и грубую Мескете, она понимала, что в них мало что осталось от людей. Они одни были настоящими, по-настоящему узнавшими собственную тьму Инкарни. Когда-то, пусть ненадолго, они отдали себя во власть той части своего существа, которую остальные старались никогда не выпускать на волю. Эта часть не мыслила по-человечески. Печать того, что они увидели, посмотрев на самое дно, навсегда исказила их. Они, в отличии даже от Неселима, подобравшегося к бездне ближе всех из остальных, больше не были людьми в общепринятом смысле этого слова.

Но самой большой загадкой для Амти оставалась она сама. Амти не знала, к какому виду Инкарни она принадлежит. Чем дальше, тем больше кровавых фантазий было в мыслях Амти, и тем более шатко она чувствовала себя, переживая эти фантазии. Адрамаут говорил, что гадать бессмысленно, пока в ней не пробудится магия. Она могла оказаться Инкарни Жестокости или Инкарни Разрушения. От одной это мысли Амти охватывал страх. Мало того, что она оказалась существом, часть которого органически стремится к катастрофе, к небытию, она еще и могла оказаться худшим из таких существ.

Кроме того, Амти расстраивало, что пока в ней не проснулась магия, она была бесполезна для своей новой семьи. Конечно, Мескете учила ее стрелять и драться, а Адрамаут учил ее обращаться с ножом, и все же Амти не могла отплатить им в полной мере.

По крайней мере, до вчерашнего дня, когда Адрамаут сообщил ей, что в городе действует Инкарни из Двора, к которому близко подобраться может только она. Инкарни этот, сказал Адрамаут, собирает людей, в ком магия еще не пробудилась или так и не пробудилась. Такое бывает не столь уж редко, такие люди чувствуют себя изгоями и им не к кому обратиться. Амти единственная из них, в ком магия еще не пробудилась и ни один болевой тест, от которого магию применяют невольно, этого не опровергнет.

Она нужна была Мескете и Адрамауту, нужна была как шпион. Она должна была выбраться на поверхность, впервые за долгое время, и не просто подышать воздухом на пустыре, а поехать в город.

Оттого Амти проснулась раньше всех остальных, оттого она лежала в постели, сжав в руках одеяло и умирая от нетерпения. Она не знала, глубокая ночь сейчас или середина дня, полдень или полночь. Время под землей быстро потеряло свою значимость. Дни были освещены одинаково, слабая электрическая желтизна лампочки энергосбережения не гасла никогда.

Амти почти со страхом думала о том, что ей предстоит снова попасть в большой мир. Конечно, вероятность, что ее остановят Псы Мира была минимальна. Столица была огромным городом, людей было не счесть и вряд ли она выглядела в достаточной мере подозрительно. И все же Амти чувствовала себя смутно напуганной миром над Ямой.

Внизу зашевелилась Эли, и Амти свесилась вниз. Под электрическим светом размазанные тени, украсившие ее веки казались гуще и естественнее одновременно, будто были видимым искажением ее души. Эли была бледна невероятно, оттого что редко видела солнце. В Яме не было плохо, можно было читать книжки, болтать, рисовать. Был даже телевизор, который, впрочем, смотрели очень редко и его мертвый, черный глаз большую часть времени слепо смотрел в стену напротив. Телевизор был персонифицированным личным врагом, голосом Шацара, и Амти ненавидела его, хотя иногда ей хотелось нарушить негласный договор, включить телевизор и увидеть, что происходит в мире правильных, светлых людей.

Впрочем, в Яме было неплохо, даже хорошо. Амти быстро подружилась с Эли, ведь обе они почти не покидали убежище. Эли говорила, что они вроде комнатных цветочков — чахлые, несчастные, никогда не вырастут, зато радуют взрослых. Амти такое предположение обижало. Она считала, что стоит им подрасти и их начнут брать на серьезные дела. Амти уже все знала про серьезные дела. К примеру, серьезные дела бывали двух видов. Первый — травля Собак, когда охотились на Псов Мира, в основном, высокопоставленных. Так было с напарником господина Элиша, который являлся целью Адрамаута и Мескете, будучи одним из главных лоббистов закона о присутствии Псов во всех поликлиниках и больницах и проверке всех людей, нуждающихся в какой бы то ни было медицинской помощи. Вторым родом настоящих дел было устранение Инкарни слишком хитроумных, чтобы попасться Псам сразу. Адрамаут сказал, что спецслужбы, которыми Государство так хвалится способны разве что ловить в государственных учреждениях только что пробудившихся для тьмы Инкарни, маленьких, не умеющих обращаться со своей силой, испуганных и, по большому счету, беззащитных. О настоящих Инкарни Псы Мира знали мало, а вот Адрамаут и Мескете — много. Амти не понимала, зачем они помогают Государству, они ведь даже не оставляли никаких опознавательных знаков, чтобы люди поняли, что не все Инкарни желают полного и окончательного уничтожения всего на свете. Амти не могла их понять, ее наоборот брала дикая злоба на простых людей, закрывающих глаза на убийства тех, кто почти от них не отличался. Когда Амти рассказала об этом Адрамауту, он улыбнулся, нежно и зубасто, сказал, что это период в жизни любого Инкарни, который понимает, что мир его отверг, и что все пройдет. Еще он сказал, что Государство пока не готово их увидеть, что их уничтожат, если они будут оставлять следы, но им нужно продолжать защищать Государство, несмотря на то, что оно не готово их принять, иначе оно может до этого момента просто не дожить. Адрамаут считал, что они не защищают Государство, которое плюет им в лицо, они отгоняют волков от овцы, готовясь состричь руно. Мескете своими мыслями по этому поводу, как и по любому другому, не делилась.