Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 48)

— Они все предатели, предатели, предатели, никому нельзя доверять. Они вышибут твои мозги, слюнявый хуесос. Галахад? Да, я хочу, чтобы он вставил в меня свой член. Но сначала вышиби мозги Ланселоту. Так нужно. Я не требую много. Просто убей своих гребаных друзей.

Понимаете ли, я не слишком быстро соображаю. Я бы сказала, что я соображаю медленно, особенно в ситуациях, когда от моих действий зависит не чья-то жизнь, а моя. Я просто смотрю на него и пытаюсь сосредоточиться на сахарном вкусе печенья.

Он вдруг резко замолкает, а потом обращается ко мне.

— У меня много имен, в отличии от тех, у кого и вовсе никакого имени нет. Но здесь и сейчас меня называют Господин Кролик.

— Вы мерещились Номеру Девятнадцать.

— Я — его защитник. Некому было защитить его, кроме меня.

— Чего вы хотите?

— Крови.

Он смотрит на пятно на моем платье, облизывается.

— А чего хочет Мордред?

Он улыбается.

— Чего он хотел, ты имела в виду, чего он хотел.

Глава 9

Он напевает, тихонько и мелодично:

— Зови меня любым именем, которое тебе нравится, я никогда не откажусь. Но небо вспыхивает над нами, и я должен идти туда, где оно спокойно.

Он снова наливает себе чай в новую чашечку, на донце которой я успеваю увидеть только череп. Я смотрю в зеркало, пойманное в розовую деревянную рамочку, расписанную золотыми травами. Зеркало запотело, и аккуратным, детским пальцем на нем выведено: "Забери меня отсюда".

— Как меня зовут? — спрашиваю я неожиданно, еще прежде, чем понимаю, что это далеко не самый актуальный вопрос из тех, что стоило бы задать.

Господин Кролик склоняет голову набок, цокает языком, чуть высунув его кончик, так что выглядит это похабно, хотя я и не могу объяснить, почему.

— Безмозглая мышка, — говорит он. — У тебя не так много времени. Но я отвечу, потому что это иронично. Твое имя, настоящее имя, данное тебе при рождении — Алиса.

Алиса, думаю я, Алиса. Али-са, звучание этих слогов никак не складывается в имя. Слова вообще звучат как-то странно, будто я далеко, и слышу лишь их отголоски.

— Настоящее имя Морганы — Бриджит, Ниветта — Даниэлла, Кэй — Адам, Гвиневра — Элионор, а Гарет — Эдмунд.

Я киваю, не запомнив ни одно. Само время кажется течет сквозь меня. И язык будто онемел. Я смотрю на него, пытаясь найти хоть что-нибудь, что я знала прежде. И он совершенно неожиданно бьет рукой по столу. Я вздрагиваю.

— Но какая разница?! Это все абсолютно не важно, не имеет смысла с тех пор, как мы привезли вас сюда. Так что заткни свой рот, подумай и задай вопрос, который может спасти тебя!

Он выводит пальцем на столе сердечко, оно загорается ярким алым, будто нарисовано светящейся краской, я почему-то думаю о червовой масти. Господин Кролик добавляет в чай еще сахара, чинно размешивает, предоставляя мне время на размышление. Хорошо, думаю я, если все это так иронично, как ему кажется, то и правила игры являются отсылкой, аллюзией. Все отсылки отсылают лишь к другим отсылкам в мире, где знаки означают только пустоту. Непрерывный процесс означивания убивает значение. Алиса в стране чудес — сказка, написанная математиком для трех маленьких девочек в викторианскую эпоху.

— Так значит, верный вопрос, на самом деле один? — вежливо спрашиваю я.

Мистер Кролик смеется, а потом кивает.

— Знаешь, что я сказал Номеру Девятнадцать, мышонок?

Он подается ко мне через стол, шепчет на ухо, касаясь губами моей кожи:

— У тебя нет никаких шансов. Используй это.

Он снова садится на стул, подтягивает к себе торт и начинает резать его здоровым, блестящим, острым мясницким ножом, совершенно не подходящим атмосфере чаепития. Сливки и шоколад поддаются легко, и я думаю, что с такой же легкостью он…

— Выпущу тебе кишки, — говорит Господин Кролик, не поднимая глаз. — Нет смысла говорить. Ты можешь просто думать.

Он облизывается, но первый кусок торта достается мне. Я подцепляю серебряной ложечкой с витой, длинной ручкой, взбитые сливки, пробую на язык.

— Расскажите мне всю историю.

Господин Кролик подбрасывает в руке нож. Абсолютное, невероятное безумие делает его лицо почти недостижимо красивым.

— На основе стандартной космологической модели выделяется формула, использующая то, что именуется в астрологии постоянной Хаббла.

Господин Кролик ножом, взрезая скатерть и царапая древесину стола, выводит формулу, состоящую фактически из одних букв.

— Но нашу историю мы начнем с эпохи планковского времени…

— Вы знаете, что за историю я имею в виду. Расскажите мне историю Номера Девятнадцать. Мордреда.

— Ты ведь ее видела.

— Но только версию Номера Девятнадцать. Не вашу.

Господин Кролик отбрасывает нож, шепчет куда-то в сторону:

— Хороший вопрос.

И сам подтверждает:

— Неплохой.

— Ее можно любить.

— Эту можно любить.

И прежде, чем я успеваю напомнить ему, что задала вопрос, мы оказываемся в помещении, напоминающем кинозал начала века. Ряды кресел с обитыми фиолетовым бархатом спинками, оканчивающимися деревянными изголовьями, шахматный пол из блестящего мрамора, тяжелые, такие же фиолетовые, как бархат кресел, шторы, открывающие пасмурный день за окном и сплетенные друг с другом в экстазе обнаженные ветки деревьев. У потолка висит длинная, ярус за ярусом спускающаяся вниз люстра с узкими плафонами.

Господин Кролик сидит рядом со мной, в руках у него трость, набалдашник которой изображает заячью голову. На сиденье рядом с ним я вижу игрушку, ту самую, что была в комнате. Ее стеклянные глаза смотрят вперед, и я тоже поворачиваю голову. Перед нами огромный экран, и проектор откуда-то сверху кидает луч света на белое, пустое пространство.

— Вы ведь понимаете, что кино несколько не вписывается в эстетику Алисы в Стране Чудес?

— Почему это? Алиса все это время видит сон. Мы все смотрим кино у себя в голове.

Он вскидывает палец вверх в пародийно морализаторском жесте, и шторы спадают вниз, закрывая слабый свет, исходящий из пасмурного дня снаружи. Мы оказываемся в полной, ничем не проницаемой, кроме острого луча прожектора, темноте. Господин Кролик залезает под мое платье и кладет руку мне на бедро. У него теплые пальцы с аккуратными ногтями, как будто эта рука принадлежит человеку. Это ужасно странно, почти комично и в то же время страшно.

На экране появляется картинка, будто из старого фильма, тусклая, как старая, ушедшая в сепию фотография. Номер Девятнадцать лежит на кушетке. Ему не больше семи, на его лице кислородная маска, но глаза его открыты.

— Просто небольшое обследование, Девятнадцать, — говорит врач над ним. Его лица не видно, камера его будто не фиксирует. — Следуй за белым кроликом, Девятнадцать. Засыпай.

Рука, затянутая в латексную перчатку показывает игрушку, ту самую, которая сидит теперь рядом. Номер Девятнадцать смотрит на нее неотрывно. Глаза его лишены всякого испуга. То, что происходит для него привычно.

— Мальчишка уже ни на что не был годен, когда я появился у него. Это было последнее из обследований прежде, чем пустить его в расход. Они не только мучили детей, чтобы те достигли освобождения разума через страдания. Они сводили их с ума. Здравомыслие, моя мышка, это то, что мешает тебе сдвигать вместе континенты. Это все, что тебе мешает.

Картинка на экране сменяется. Теперь я вижу семилетнего Номера Девятнадцать, играющего с плюшевым кроликом. Он укладывает его в свою постель и гладит по ушастой голове с невыразимой нежностью, вызванной полным одиночеством. Видимо, тогда он еще не знал Номера Четыре и Номера Двенадцать.

— Мне больно, — говорит он. — Пожалей меня.

А потом вдруг шипит так зло и хищно, как ребенок едва ли может.

— Они хотят убить тебя, тупая башка. Они хотят вырезать твои внутренности и скормить их другим. Ты бесполезен для них.

И сам же отвечает:

— Неправда, я не бесполезен. Я делаю все, что говорят взрослые.

— Да. Да. Да. Ты делаешь все, что говорят тебе взрослые. Но ты должен делать то, что говорю тебе я. Они трогают тебя, втыкают в тебя острые предметы, они твои враги.

— Я не знаю.

— Все вокруг твои враги. Кроме меня. Следуй за мной.

Я вдруг понимаю, почему прежде люди верили в одержимость демонами. Кажется, будто в одном Номере Девятнадцать два совершенно разных человека. Они по-разному двигаются, по-разному говорят. Номера Девятнадцать непрерывно трясет, а Господин Кролик держится прямо, и пародийно-изысканные манеры сочетаются в нем со звериными повадками — он скребет пол — до сломанных ногтей.