Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 39)

— Э-э-э, — говорит Гвиневра. — А это тогда что?

Я, с сердцем сжимающимся от стыда, разворачиваюсь в сторону Гвиневры, чтобы сказать ей что-то осуждающее, и тут слышу звон сотен разбитых стеклянных колпаков, лопающихся к один миг. Я закрываю глаза, Моргана визжит, правда в голосе ее больше восторга, чем страха. Мы отступаем, и когда вихрь осколков утихает, и я решаюсь открыть глаза, то вижу такое, от чего весь стыд у меня сразу же пропадает. Как и все другие чувства, кроме страха. Цветы сплетаются друг с другом в безумном танце, так быстро и так точно, под влиянием невидимой силы, связывающей их друг с другом, они образуют огромную, упирающуюся в потолок фигуру. Очертания похожи на оплетенный цветами скелет огромной рептилии с размашистыми, цветущими крыльями. Дракон, понимаю я, это дракон, созданный из сотен и сотен цветов, сплетенный воедино. Алые розы, его глаза, смотрят на нас так, будто он видит. Это существо не должно быть способно даже стоять, а оно видит. Огромное, величественное, оно стоит перед нами, созданное из самых редких цветов, синее, белое, желтое, оранжевое, красное, будто воплощенный в хищника сад. А потом оно открывает полную шипов пасть и издает громкий рев.

— Спокойно, — говорит Ланселот. — Оно совершенно не опасно. Это просто маленькая, безобидная иллюзия, которая на самом деле…

Потом дракон совершает рывок, совершенно как рептилии в передачах про животных, и его челюсти смыкаются на руке Ланселота, брызгает кровь. Дракон не откусывает ему руку, хотя согласно размерам, мог бы сделать это. Я вижу, как сквозь места укуса внутрь Ланселота проникают шипованые стебли, похожие на те, что создавали я и Гвиневра, они струятся дальше, будто причудливые вены под его кожей, шипы прорывают рубашку.

Ланселот выкрикивает заклинание, и дракон, и занимается пламенем, но только на секунду. Стебли внутри Ланселота сгорают, оставляя длинные полосы ожогов, идущие вверх, к плечу. Мне отчего-то думается, что они добрались бы до сердца, непременно бы добрались.

— Хорошо, ребята, — выкрикивает Галахад. — Манипуляция отменяется, просто бегите!

Ланселот орет от боли, Галахад создает два меча, и один кидает ему. И в эту минуту, в отличии от предыдущего критического момента, реакция Ланселоту не отказывает. Он ловит меч здоровой рукой.

Я понимаю, что надо бы бежать, но красота дракона, созданного из цветов, огромной магической твари завораживает меня, а Ланселот и Галахад кажутся двумя рыцарями, которые готовы защищать нас ценой жизни.

Нужно им помочь, думаю я, нужно бежать. Мысли эти бьются во мне как-то отдельно от воли, я просто стою и смотрю на это величественное существо, которое сплетено из самых прекрасных на свете цветов. В груди дракона я замечаю свои любимые незабудки, и не могу перестать любоваться. Соцветия и бутоны раскрываются в нем так, как будто драконы дышит через них, они пульсируют, как какие-то клапаны.

— Быстро! — шипит Моргана, я чувствую ее хватку на моем запястье. — Бежим!

— Но они…

— Они сказали — бежать! — говорит Кэй. — И мы бежим.

Дракон снова издает чудовищный рев, бросается на Ланселота, который успевает отскочить, задев его лезвием меча, распоров кусок сплетенного из цветов плеча. Какая красота, думаю я, какая невероятная красота. Вниз медленно падает головка хризантемы, синяя, как море.

А потом кто-то, скорее всего Моргана, выталкивает меня за дверь, и я успеваю лишь увидеть, как дракон своей лапой сметает Галахада так, что тот ударяется о стену.

— Мы должны им помочь! — говорю я, скорее потому что должна это сказать, чем из желания сражаться с цветочным чудовищем.

— Мы должны делать, что они сказали, — рявкает Гвиневра, и на секунду мне кажется, что она сейчас даст мне пощечину. Совесть играет во мне скорее, чем настоящее желание помочь, и я снова бросаюсь к двери, а потом понимаю, что никакой двери нет — есть чистая, белая стена.

— Вы все тоже это видите? — спрашивает Кэй. И я понимаю, что именно не так. Вернее, я понимаю, что не так абсолютно все. Что мы вообще не дома.

Еще я понимаю, что стою в чем-то липком и мокром, как бы в луже. Только это не лужа дождевой воды или даже мокрой грязи. Это лужа крови. Впрочем, лужа тоже неверное слово. Весь коридор в крови, и мои белые носки по щиколотку окрашены красным. Меня тошнит, и я готова провалиться в обморок, в ад, куда угодно, лишь бы всего этого не видеть.

Мы стоим посередине больничного коридора. Люминесцентные лампы непрестанно мигают, и даже их холодный, ненадежный свет не разгоняет полностью тьму в конце коридора.

— Больница, — шепчет Ниветта. — Они здесь!

— Кто?

— Они!

И я думаю, что Ниветта снова повествует о своих галлюцинациях, выбрав, без сомнения, лучшее время, но она добавляет:

— Взрослые! Вернее, мальчишки, которыми они были!

На некоторое время западает абсолютная тишина, которая нарушается лишь потрескиванием ламп. Оказавшись в крови, вдали от дома и, если мой способ интерпретации ситуации верен, в прошлом, я должна со всей очевидностью визжать от ужаса, но у меня даже этого не получается и ни у кого не получается.

Мы просто не можем осознать, что вышли из зимнего сада, а попали в больницу, где держали Номера Девятнадцать. Мордреда.

— В смысле это на самом деле нас глючит? — спрашивает Кэй.

— Или его, — говорит Ниветта задумчиво. — Заклинание, которое они наложили не действует. Я, по крайней мере, в каком-то чужом месте по щиколотку в крови.

— Та же история, подруга, — отзываюсь я. Мы опять смеемся, но намного менее энергично. Моргана бьет кулаком в стену, туда где была дверь.

— Твою мать! — шипит она.

— Отойдите, — говорит Гвиневра, и мы все отходим.

— А мне здесь нравится.

— Гарет, — говорит Моргана ласково. — Заткни пасть, а то мы тебя тут и оставим.

— Ну и пожалуйста.

Гвиневра выставляет руку вперед, как будто хочет дать пять кому-то невидимому, с губ ее слетает заклинание, но ничего не происходит. Тогда она резко сжимает пальцы, и по белой стене бежит вверх к потолку трещина.

— Это просто стена, — говорит она. — За ней не спрятано никакой двери. Еще какие-нибудь конструктивные предложения?

— Бежать?

— Нет, Кэй, — говорю я. — Чтобы бежать куда-то, нужно знать одну из двух вещей: куда или от кого.

— Вы как хотите, а я ответ на второй вопрос знаю, — говорит Ниветта. Мы совершенно одновременно делаем несколько шагов вперед и замираем. Коридор темнеет к концу, и лично я очень боюсь попасть в эту темноту. Мы беремся за руки, Гвиневра выступает первой. Она вышагивает по крови, как маленькая девочка в резиновых сапожках по луже, высоко поднимая ноги, так что брызги пачкают Гарета, чем тот только рад. Никто не хочет держать Гарета за руку, поэтому приходится Кэю, а того держит за руку Ниветта, а ее Моргана, и я оказываюсь замыкающей просто не сумев вовремя сообразить за кого уцепиться.

На ногтях Морганы, накрашенных прозрачным лаком с блестками замерло несколько капелек крови.

— А мы прям точно уверены, что хотим идти туда, где темно? — спрашивает Кэй.

— С другой стороны так же, — говорю я.

— Это иллюзия. На самом деле мы могли пойти в любую сторону, но пошли сюда, а не обратно, потому что уходим дальше от того, к чему оказались повернуты наши спины. Попади мы сюда с другой стороны, пошли бы туда, вот и все.

— Спасибо, Ниветта, ты меня успокоила.

— А себя нет.

Мы все дальше углубляемся в темноту, идя по пустому коридору, залитому кровью. По бокам от нас ряды абсолютно одинаковых дверей. Некоторые из них открыты, и я вижу то, что можно назвать процедурными кабинетами. Какие-то электрические приспособления, провода, кушетки с крепкими кожаными ремнями. Я вижу тела людей, искалеченные, обезглавленные, выпотрошенные. Больница больше похожа на бойню, но от обилия крови и раскрытого мяса меня даже не тошнит — импульс слишком силен. В одном из кабинетов я вижу нечто вроде длинной и широкой, наполненной синеватой жидкостью стеклянной трубы с подключенной к ней кислородной маской. Внутри этой трубы, как кукла в упаковке, заключен мужчина средних лет, его глаза широко открыты, кислородная маска питает его легкие, но баллон рядом мигает красным — воздух заканчивается. Мужчина стучится в стекло, но оно слишком крепкое.

Я слышу голос Номера Девятнадцать. Он говорит своим мальчишеским тоном совершенно недетские вещи:

— Скоро воздух кончится. Иногда вы специально давали мне почти пустой баллон, чтобы я чувствовал, как разрываются у меня легкие. Это очень больно. Организм хочет вдохнуть, борется за жизнь, он рвет тебя изнутри, чтобы ты боролся, он, глупый организм, не знает, что ты ничего не можешь. Но вы никогда не доводили дело до конца. Да? Да? Я просто не знаю. Были ведь и другие дети.

Я и Моргана слышим это, и стараемся побыстрее пройти вперед, но Гарет натыкается на что-то, и вся наша процессия с плеском и писками падает.

— Быстрее! — шепчем мы с Морганой. — Бежим! Он там!

И мы, перемазанные кровью, человеческой кровью, вовсе не птичьей, пытаемся встать, но руки у меня скользят. В конце концов, Ниветта вздергивает меня на ноги. Мы устремляемся вперед, надеясь найти лестницу и выбраться куда-нибудь.

Хотя лично я не уверена в том, что отсюда, из воспоминаний Номера Девятнадцать можно куда-нибудь выбраться. Я слышу писк, означающий, наверное, что баллон с кислородом разряжен, а потом Номер Девятнадцать снова начинает насвистывать свою любимую песню, ту же самую, что через столько лет насвистывает Мордред. Уже обретя новое имя, он не избавился от старых привычек.