Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 36)

Взрослые стоят у пруда, зацветшего к лету окончательно. В темной, стоячей воде отправляются в свое бесконечное плаванье трупы птиц, и в свете луны их раскрытые, жаждущие чего-то клювы выглядят еще более жуткими.

— Ты сходишь с ума, — говорит Галахад почти нежно. Так говорят с больными детьми. — Ты сходишь с ума, тебе очень плохо. Я знаю, я чувствую.

Галахад и Ланселот сами не свои, они бледные, Ланселот скалится, а Галахад сцепляет и расцепляет пальцы. Сейчас они и вправду похожи на маленьких детей, которые чего-то очень сильно боятся — в них есть то, чего я никогда прежде не замечала — уязвимость.

Мордред стоит лицом к пруду и наблюдает за птицами. Спина у него прямая и периодически он принимается насвистывать ту самую песенку, которую насвистывал и Номер Девятнадцать, когда шел по коридорам своей больницы.

За всем следят машины любви и благодати.

Мне вспоминается голос Номера Девятнадцать, который рассказывал о том, как вырвал глаза рыжей женщине. Ее волосы были такими же длинными и огненными, как волосы Королевы Опустошенных Земель.

Может быть, воплощенное безумие Мордреда так и выглядело. Рыжая женщина с длинным мечом, которая, в определенном смысле, есть смерть. Она королева тех, кто обречен, как на гобеленах, висящих в том бесконечном зале.

Мордред совершенно спокоен, хотя Ланселот и Галахад, пытаясь донести до него хоть что-то почти кричат.

— Послушай нас!

— Ты всех здесь погубишь! Мы не знаем, что делать, но если ты нам доверишься, то мы попробуем тебе помочь!

— Только мы не знаем, как!

— Заткнись, Ланселот! — рычит Галахад с неожиданной для его мягкого голоса звериной интонацией, и я вспоминаю, что физически он намного больше зверь, чем человек.

Мордред поднимает руку, жестом останавливая их разговор.

— Это ни к чему не приведет, — говорит он. Голос у него очень спокойный, и я не вижу его лица. От этого мне немного страшно. Как если перед вами человек, и он сделал шаг вперед, а его тень осталась на месте. Ощущение неправильности, невписанности в естественные законы и оттого — жути происходящего.

На палец Мордреду садится мотылек, большой и пушистый, с загнутым в спираль хоботком, и похожими на крохотные, жилистые листики ушками. Мордред смотрит на него секунд с пять, потом чуть склоняет голову набок и снова начинает насвистывать песню. Его палец прижимает мотылька к ладони, и я слышу, как хлопают крылышки насекомого, пытающегося вырваться.

Мордред говорит:

— Я не хотел бы, чтобы вы в это лезли.

Он отрывает мотыльку сначала одно крыло, потом другое, и отправляет их в плаванье по стоялой воде вместе с трупами ласточке. Извивающееся тельце Мордред с осторожностью усаживает в пасть ближайшей кувшинке. А потом он резко разворачивается к Ланселоту и Галахаду, а значит к нам, и мы вздрагиваем, все и одновременно, кроме Гвиневры. Она уверена, что нас не заметят и нас не замечают.

Мордред сжимает руку и Ланселот хватается за горло, кашляет, а потом ртом у него хлыщет кровь.

— Послушай меня, — говорит Мордред очень спокойно, и тон его совершенно не вяжется с тем, как толчками выходит кровь из горла Ланселота. — Ты — мой друг.

Мордред говорит очень неторопливо, будто у него есть все время мира и спешить ему некуда. Я вижу, как побелела Гвиневра, и что губы ее шевелятся, она хочет произнести заклинание. Ее останавливает Моргана, закрывает ее рот, шепчет на ухо, убрав ее волосы нежным движением:

— Мы не должны выдавать себя, милая.

Гвиневра кивает, это действительно кажется правильным. А потом со всей силы врезает локтем по ребрам Морганы.

— Отойди от меня, я справлюсь.

Я и Ниветта делаем шаг к Гвиневре, едва не завязывается драка, но драматичный момент снова нас отвлекает.

Ланселот бледный, и его колотит, но магия Мордреда мешает ему упасть. Мордред как-будто поддерживает его, потому что чем иначе объяснить то, что Ланселот, побелев от кровопотери еще стоит на ногах.

— Мы должны что-то сделать! Иначе он умрет! — шипит Гвиневра.

— Не думаю, что Мордред убьет его, — говорит Моргана. И она права. В тот момент, когда глаза Ланселота тускнеют а тело обмякает, Мордред щелкает пальцами, и кровь начинает течь обратно, возвращается в него бурным потоком, поблескивающим в свете луны.

— Зачем? — спрашивает Галахад. Он все это время стоит спокойно, понимая цену крови или понимая, что с Мордредом разговаривать бесполезно. Я бы тоже не стала этого делать.

Мордред кажется очень больным. Под глазами у него темные, жутковатые синяки, скулы выглядят еще острее, еще болезненнее, он кажется бледным, будто это в нем, а не в Ланселоте, не осталось ни единой кровинки, его губы болезненно сжаты.

Он выглядит, как очень больной человек, и я вспоминаю его взгляд — тот самый, как будто он вот-вот свихнется. Теперь синева его глаз говорит об этом еще громче.

— Мордред, — шепчу я одними губами. Сейчас он как никогда напоминает Номера Девятнадцать, он так же бледен и его черты так же остры. Я думаю «напоминает Номера Девятнадцать», не вполне осознавая, что Мордред и есть Номер Девятнадцать.

— Ты мой друг, — продолжает Мордред, когда Ланселот снова открывает глаза. Один движением руки он прижимает Галахада и Ланселота к деревьям, так что один из острых сучьев протыкает Галахаду бок. Галахад отламывает его как ни в чем не бывало. Ланселот больно ударяется головой и громко ругается самым нецензурным образом.

— Придержи язык, — говорит Мордред. Голос у него абсолютно спокойный, но беззащитность перед чем-то внутренним, что грызет и подтачивает его, рвется наружу сквозь взгляд.

— Не лезьте сюда.

— Но дети… — начинает Галахад.

— Я не представляю для них опасности. Я ни для кого не представляю опасности.

— Ты только что вылил из меня пять литров крови, мудак! — говорит Ланселот.

— Иначе ты бы никогда не заткнулся, — говорит Мордред, чуть склонив голову набок.

— Знаешь что? Иди к черту, Мордред. Из-за тебя мы влипли в это дерьмо, из-за тебя оказались здесь…

— Из-за меня — вышли оттуда. По-моему, вполне выгодный обмен.

— А теперь все рушится, — говорит Ланселот, он сплевывает остатки крови Мордреду под ноги, разворачивается и уходит в сторону сада, по пути громко и сильно пнув ворота.

— Ты слишком груб с ним, — говорит Галахад осторожно.

— И недостаточно груб с тобой.

Галахад смотрит на Мордреда долго и молча. В лунном свете он кажется еще белее, кажется и вовсе призраком.

— Ты можешь больше нас, — говорит Галахад. — Иногда мне кажется, что ты можешь снять луну с неба, если захочешь. Именно поэтому мы не можем оставить тебя в покое, когда тебе плохо. Расскажи мне, Мордред, что происходит?

Мордред смотрит на Галахада холодно.

— Все в порядке. Меня несколько накрыло воспоминаниями. Вот и все.

— Ты сходишь с ума?

— Я сошел с ума. И давно. Я адаптирован к собственному разуму.

— По крайней мере, ты так думал.

— Я так думал, — соглашается Мордред. Голос у него очень нормальный, такой, будто все действительно в порядке.

— Я хочу тебе помочь.

— Странно, я не стал бы тебе помогать.

— Ты уже помог.

Мордред кивает.

— И этого достаточно. Ты ничем мне не обязан. Уходи.

Моргана шепчет:

— Тут мы больше ничего не услышим. Мудила никогда не скажет правды. А вот Ланселот зол! Он может проболтаться!

— Или убить нас, — мрачно говорит Ниветта. Но мы уже семеним по тропе, почти впитавшей кровь, за Ланселотом. Я иду позади всех, и мне ужасно хочется обернуться к Мордреду, так сильно, будто я не увижу его больше.

Мордред и Галахад смотрят друг на друга, и Мордред стоит очень прямо, а Галахад ссутулившись, склонившись, как будто это он несет груз той тоски, которая съедает Мордреда.

Как будто это Галахад понимает, до чего они дошли в своей жажде выжить, а Мордред не понимает ничего и ничего не видит. Для него все остается в порядке, по крайней мере внешне.

Он закуривает, и я вижу алую звездочку его сигареты, пронзающую ночь.

Он очень устал, понимаю я. Но это на его плечах вся тяжесть их мира.

И я не знаю, справится ли он с этой тяжестью, а если не он, то кто тогда?