Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 19)

Просыпаюсь я от собственного крика. Меня тут же обнимают, и несколько секунд я, ничего не соображая, пытаюсь вырваться. Пахнет сладко и горько одновременно — так пахнет Моргана.

— Тшшш, мышонок, не бойся, — шепчет она. Хватка у нее сильная. Я слышу голос Гвиневры:

— Забери ее отсюда поскорее. У меня голова болит от этого визга.

— Что ты со мной сделала? — почти взвизгиваю я.

Гвиневра сидит на кровати, читает "Из праха восставших" Брэдбери. У нее злое и сосредоточенное лицо, впрочем, как всегда.

— Гвиневра, я бы не советовала тебе делать мышонку гадости, потому что это значит, что ты делаешь гадости мне, а если ты делаешь гадости мне, это значит, что твоя жизнь превращается в ад. Дальше сама додумаешь, ты же умная?

На лице Морганы ни на секунду не перестает светиться нежная, приветливая улыбка. Сочетание ее слов и выражения лица заставляет меня поежиться. Я быстро говорю:

— Мне просто приснился кошмар. Все в порядке.

Гвиневра и Моргана смотрят друг на друга долго и испепеляюще. Я выворачиваюсь из хватки Морганы, встаю с кровати и тяну ее за руку.

— Пойдем, я хочу поговорить.

— Пойдем, дорогая. Отдыхай, Гвиневра. Удачного выздоровления. Рада, что с твоим милым личиком все в порядке.

Я тяну Моргану к двери, и, когда оборачиваюсь у порога, вижу, что Гвиневра смотрит на меня, неотрывно и темно.

— Что случилось, милая? — спрашивает Моргана. Мы идем на балкон, привычным движением опускаемся вниз, я дожидаюсь, пока Моргана достанет сигареты, и мы закуриваем. Глубокая затяжка выдергивает меня из остатков сна. У меня ужасно болит шея, однако, вероятно, это потому, что я неудобно лежала. Некоторое время Моргана терпеливо ждет, пока я успокоюсь. И, только выдав мне вторую сигарету, повторяет свой вопрос.

Я щелкаю зажигалкой, затягиваюсь и выпускаю дым вниз, чтобы, если кто-то из взрослых идет снизу, он нас не заметил. Я не совсем уверена, что могу рассказать то, что видела, и все же я начинаю. К концу моего рассказа глаза Морганы загораются тем особым огнем, который и позволяет ей легко нами манипулировать.

Она гладит меня по кончику носа, говорит:

— Мой милый мышонок, ты что совсем ничего не поняла? Ах да, конечно, ты просто очень испугалась. Сон действительно страшный, но это всего лишь сон. Ты жива. И ты принесла нам чудесную весть.

— О том, что Гвиневра умеет насылать кошмары?

— Нет, дорогая. О том, что Номер Девятнадцать пришел нас спасти. Королева Опустошенных Земель держит нас здесь, но он нам поможет. Мы его призвали. Он может быть нашими представлениями о нем, но это неважно. Он здесь.

— А где тогда она? — спрашиваю я.

Мы обе молчим. Наконец, Моргана признает:

— Она, видимо, тоже здесь.

— И что может наша фантазия о мальчике, который…

Совершенно неожиданно щеку мне обжигает пощечина.

— Не фантазия. Номер Девятнадцать — не фантазия. Он существует. Или существовал.

— Ты сама только что сказала о представлениях…

Лицо Морганы остается таким же ласковым, но голос становится стальным.

— Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду.

Честно говоря, не совсем. Однако по поводу Номера Девятнадцать с Морганой лучше не спорить. Ее тщеславие, как автора подросткового культа, стремится к бесконечности. Я потираю щеку, говорю:

— Вообще-то это было больно.

— Прости, мышонок.

За третьей сигаретой я рассказываю ей о том, что сказала Гвиневра. Моргана смотрит на небо, и я смотрю вслед за ней. Солнце застыло в зените. Проспала я прилично.

— Гвиневра — дурочка. Они не хотят возвращаться, это понятно. Иначе давно бы нашли способом. Но с чего бы взрослым держать нас тут? Я бы предположила что-нибудь вроде сексуального рабства, но зачем нам тогда Гарет?

Моргана на некоторое время замолкает, а потом говорит:

— Я им доверяю.

— Ты доверяешь Галахаду.

— Он ни разу не давал повод в себе усомниться. В отличии от Гвиневры.

Я резко, даже слишком, потому что голова начинает кружиться, встаю.

— Мне нужно сходить к Мордреду.

— Так тебе понравилось, как он…

— Нет! — рычу я, а Моргана смеется. — Я хочу спросить у Мордреда, что происходит.

Не дожидаясь ответа Морганы, я ныряю под расшитую кружевами штору, и почти бегом устремляюсь к лестнице. Все это одновременно жутко и приятно. Приятно, что в наших жизнях наконец происходит нечто удивительное, загадочное. Я чувствую себя в книге, где я — главная героиня. И мне нравится это ощущение.

Однако, на подходе к кабинету Мордреда, оно исчезает. Я не совсем понимаю почему, но неожиданно мне становится просто очень страшно. Я привыкла думать, что единственный страх, который я не могу преодолеть, это страх кому-нибудь навредить. Поэтому, трепет перед закрытой дверью я считаю несерьезным и толкаю ее почти со всей силы, едва не упав на входе.

Не сказать, что я жалею о своей решительности, однако, может быть, лучше было бы применить ее как-нибудь по-другому.

Кабинет Мордреда представляет собой руины того порядка, который царил здесь всегда, сколько я себя помню. Вещи разбросаны, книги разорваны, разбиты все часы, висящие на стенах, из некоторых циферблатов вырваны стрелки, кое-где цифры закрашены красным, зачеркнуты, расцарапаны.

Стол тоже весь покрыт царапинами, будто его драли ногтями. На стене над столом кровью, настоящей кровью, а вовсе не кровью из сна, выведена надпись:

— Сегодня я слышал песню: Никогда Не Покидай Меня.

В один момент все становится серьезно и страшно. Я не думала, что Номер Девятнадцать и вправду может быть как-то причастен к происходящему. И что наши игры могут как-то навредить взрослым. Я забываю обо всем, за чем пришла, когда вижу Мордреда.

Он стоит перед столом, совершенно неподвижно, и смотрит на стену. Как будто изучает надпись, словно картину в музее. Лицо у него совершенно спокойное, только очень бледное.

Я дергаю его за рукав, и только тогда замечаю, что ладони у него в крови.

— Мордред! — говорю я. — Вы ранены!

— Это сильно сказано, — отвечает он, не отводя взгляд от надписи. А потом поворачивается ко мне, и его глаза изучают уже меня.

Я тяну его за рукав, заставляю сесть на стул.

— У вас есть антисептик?

— В столе. Третий ящик.

Ящики из стола вырваны почти с мясом, я вижу слетевшие петли и выдернутые гвозди. Третий ящик я нахожу довольно быстро, он валяется под столом, антисептик и бинт покоятся там же, в окружении зеленки, парацетамола и валокордина. Только Мордреду пришло бы в голову держать в столе аптечку с лекарствами из человеческого мира, которые мы почти не используем.

Я не умею обеззараживать раны магией, но мне ужасно хочется помочь. Я сажусь пол, перехватываю Мордреда за запястье. Он не сопротивляется, как будто занял позицию наблюдателя. Плеснув антисептик на ватный тампон, я начинаю обрабатывать одну из ран. Она глубокая и широкая, я даже не уверена, что самому себе можно такие нанести. Это его кровь на стене? Номер Девятнадцать вселился в него?

Я смотрю, как ватный тампон окрашивается в равномерный алый, и мне очень стыдно. Мордред смотрит куда-то поверх моей головы.

— Что произошло?

— Вчера? Я гетеросексуальный мужчина. Это достаточно точный ответ.

Я моментально краснею, начинаю бормотать:

— Я не об этом.

— А о чем?

Когда я заканчиваю обрабатывать рану, то понимаю, как у меня трясутся руки, и представляю, как сделала что-то неправильное, и что антисептик отравит кровь Мордреда, что моя помощь его убьет и всякое в этом роде.

А потом меня вдруг разбирает злость:

— На Гвиневру напали! Ваш кабинет разгромили! Вы правда считаете, что мы ничего не замечаем?