Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 15)

— Ты хочешь вызвать дух Номера Девятнадцать? — спросила я.

— Не совсем. Я хочу создать его образ. Образ божества. Так люди проектируют богов, насколько я поняла.

Моргана не играла дурочку, не вскидывала бровь. Она говорила с нами предельно честно.

— Я хочу, чтобы мы обожествили его. Вернее не так. Я просто хочу, чтобы у нас был культ. Мы уже обожествили его. Нам просто нужно больше организации. Богов порождает человеческая фантазия. А люди способные к магии, могут воплощать своих богов.

Мы долго сидели молча и слушали Моргану. Она впервые была абсолютно откровенна с нами. И она нуждалась в нас.

А мы нуждались в Номере Девятнадцать.

И вот, спустя пять лет, мы стоим на чердаке, в разных концах комнаты. Когда Моргана заканчивает читать, она провозглашает:

Номер Девятнадцать, мы не знаем, жив ты или мертв, мы не знаем, гниет ли твой труп в могиле, скрываешься

ли ты от своих врагов или живешь новой жизнью, которой заслуживаешь. Но мы верим в тебя.

— Верим, — эхом повторяем мы, и наши голоса сливаются в единый.

— Мы зовем тебя, Номер Девятнадцать. Ты нужен нам, потому что нам нужна свобода. Ради этого мы оживляем сцены из твоей жизни, ради этого мы приходим к тебе по ночам. Мы страдаем, как страдал ты, мы чувствуем твою боль, твои отчаяния и безысходность. Мы хотим быть едины с тобой, Номер Девятнадцать. Прими наши дары памяти, прими и приди к нам. Открой нам твою жизнь, как мы открываем тебе наши.

Все заучено до автоматизма. Я, Кэй и Ниветта выступаем на середину комнаты. Каждый день ритуала соответствует определенным мучениям Номера Девятнадцать. Сегодня это электричество. Электродов четыре. Иногда Моргана повторяет действия врачей, а иногда мы мучаемся все вместе. Моргана улыбается нам белозубой, доверительной улыбкой.

— Уже скоро, — говорит она. — Мы повторили цикл множество раз. Он придет.

Глаза у Морганы горят каким-то чужим огнем, и этот огонь делает больнее тока или ножа.

— Ниветта, — шепчет Моргана почти сладострастно. — Сегодня ты запускаешь механизм.

Ниветта смыкает пальцы, шепчет что-то, а затем быстро размыкает. Энергия внутри генератора приходит в движение. Он начинает гудеть, и я вижу, как вспыхивают, то и дело, почти синие искры. Электричество не должно быть таким, но магия меняет мир намного сильнее, чем это нужно волшебнику.

Вы встаем в круг, подступая к генератору.

— Номер Девятнадцать, — зовет Моргана. — Мы принимаем твою боль. Мы, запертые здесь, ждем освобождения.

— Мы принимаем твою боль или типа того, — говорит Кэй.

— Мы с тобой, Номер Девятнадцать, — говорю я.

— А ты — с нами, — заканчивает Ниветта.

У меня на внутренней стороне бедра, как и у остальных, татуировка, цифра 19, нарисованная Ниветтой. И сейчас мне кажется, что эта краска под верхним слоем кожи, жжется, как в первый день после нанесения. Мы должны взять электроды одновременно. Мы делали это столько раз, что все выходит автоматически.

В ожидании боли я хватаюсь за электрод, и рефлекторное сжатие мышц заставляет меня сильнее схватить пластину, так что она впивается мне в ладонь. Будто тысяча иголок врываются в тело, и там внутри, эти иголки расцветают, распускаются, как разрывные пули. Все исчезает, вплоть до последней мысли.

Я прихожу в себя на полу. Теперь мои волосы, я уверена, являются референсом к популярной культуре. То есть, я выгляжу, как белый и не кудрявый Джимми Хендрикс. То есть, еще хуже, чем Джимми Хендрикс. Любимая книга Кэя, где вся история рок-музыки описывается в доступных для него выражениях, содержит несколько фотографий, и мне на ум приходит одна из них, где Хендрикс, открыв рот и агониально вцепившись в гитару повествует о чем-то слушателям. Вот так, наверняка, выглядела я.

— Все живы? — слышу я голос Кэя. — Про себя не особо уверен. Эй? Подруги?

— Да ты охерел просто, — говорит Ниветта сонно. — Не мешай, мне через полчаса вставать.

— Но ты не в постели, — говорит Моргана хрипло. — На сегодня мы закончили, ребята.

— Кончили!

— Какая божественная и неповторимая игра слов, Кэй.

Заряд в генераторе кончился, и мы свободны. Я хочу открыть глаза, но понимаю, что совершенно не могу этого сделать.

— Вивиана? — слышу я чей-то взволнованный голос, и не могу определить, чей. Еще кто-то говорит:

— Вивиана! Очнись!

Я очнулась, хочется сказать мне, просто я не могу пошевелиться. А потом я слышу чей-то плач. Плачут дети. Горько и тихо, так что звук этот проносится сквозь мою голову почти незаметно — сначала.

А потом я понимаю: откуда тут взяться детям? Наконец, мне удается открыть глаза. Белый, неприятный и болезненный, свет бьет мне в голову. Я в лаборатории. По крайней мере, именно так я себе представляла лаборатории. И в то же время я — на чердаке. Это ощущение очень сложно объяснить, не будучи в полной мере сном, оно не является и бодрствованием.

Картинка рябит, как наши самые старые кассеты, в которых звук и изображение иногда сменяются белым шумом. Я вижу своих друзей, склонившихся надо мной, потом по миру снова проходит рябь, и белый, искусственный свет жалит мои глаза опять. Люминесцентные лампы под потолком мигают. На столах громоздятся приборы, назначения которых я не знаю. С облегчением мне удается определить микроскоп и что-то, похожее на маленькую центрифугу. Исследования крови. Снова рябь, и я вижу генератор, стоящий на запыленном чердаке.

Когда белый шум сходит, этот же генератор стоит в центре лаборатории, новенький, подключенный, рабочий. По углам комнаты, лицами к стене, точно так же, как я, Ниветта и Кэй, стоят трое мальчишек. Они в одинаковых больничных рубашках и брюках, они одинаково дрожат. Щуплые, жалкие, маленькие и совершенно беззащитные. По лабораторному помещению снуют люди, но все они прозрачные, неприметные, кроме одной единственной женщины. Она в таком же белом халате, как остальные взрослые. У нее длинные рыжие волосы, изящные руки и глаза закрыты окровавленной повязкой. Окровавленной настолько, что на блестящий, белый кафель с нее капает кровь.

Женщина подходит к приборам, списывает с них показания, будто слепота совершенно ее не беспокоит.

— Кто вы? — шепчу я одними губами.

Один из мальчишек, самый тощий и самый бледный, с замотанной бинтом головой отвечает.

— Мы — никто. У нее нет глаз, поэтому мы плачем за нее.

— Тогда кто — она? — спрашиваю я. А потом шепчу одними губами:

— Номер Девятнадцать? Номер Девятнадцать, это ты?

В этот момент кто-то выливает на меня как минимум таз ледяной воды. Я вскакиваю, перед глазами рябит, и я бью себя по щеке.

— Вивиана! — шепчет Моргана. Она стоит надо мной, ее руки раскинуты, она создавала воду. — Вивиана, девочка, мы думали, ты мертва.

— Или в коме, — говорит Ниветта.

— Лично я думал, что ты мертва.

А потом Кэй меня обнимает, и я отпрыгиваю, потому что моя ночная рубашка намокла, и мне неприятно и неловко. Некоторое время я не могу произнести ни слова. Моргана гладит меня по волосам, нежно и долго. Мы сидим, привалившись к стене, и я не совсем помню, как я тут оказалась. Наконец, у меня достает слов и сил рассказать то, что я видела.

— Ты думаешь, что это был Номер Девятнадцать? — спрашивает Ниветта.

Я глажу, машинально, даже не осознавая, насколько это интимно, татуировку на внутренней стороне бедра Морганы.

— Я не знаю, — говорю я. — Там было трое мальчишек. Они плакали вместо женщины с повязкой на глазах. Я, если честно, понятия не имею, что это значит.

— Значит, что нельзя баловаться с электричеством, — говорит Кэй. И, кажется, это самая разумная фраза, сказанная за всю историю Кэя.

К тому времени, как я окончательно прихожу в себя, начинает рассветать. Нежно окрашенное небо готовится встречать новый день, а у меня песок в глазах от второй бессонной ночи подряд, и в то же время, может быть из-за электрического разряда, прошедшего сквозь мое тело, я чувствую себя болезненно бодрой. Мы с Морганой спускаемся с чердака последними.

— То, что с тобой произошло, — говорит Моргана самым сладким голосом. — Все доказывает.

— Или я схожу с ума. Окончательно, — говорю я. Но сейчас мне по большей части все равно. Мы проходим по лестнице, бесшумно и осторожно, наблюдая, как дом окрашивается в голубовато-серый цвет, готовясь к новому дню.

До подъема остается десять минут. Ниветта и Кэй уже проскользнули в свои комнаты, чтобы переодеться. А я совершенно не чувствую, зачем они так спешат.

— Давай, девочка, — шепчет Моргана. От нее пахнет мятной жвачкой или зубной пастой, у нее мягкие подушечки пальцев, как у кошки. Сейчас все эти детали кажутся мне очень яркими. — Признай, что у нас получилось.

— Слушай, — начинаю я. — Понятия не имею, был ли это Номер Девятнадцать, или я просто слишком вдохновилась твоей проповедью, и увидела жуткое видение, потому что меня жахнуло электрическим током. Как ты считаешь, какой вариант логичнее?

Моргана смеется, и в этот момент, совершенно одновременно с ее смехом, я слышу пронзительный крик, далекий и отчаянный, он идет из-за ворот. Моргана замирает, глаза у нее становятся круглые и испуганные.

Кричит Гвиневра.

Мы бросаемся к двери с одинаковой быстротой, даже прежде, чем мне приходит в голову мысль о том, что бежать на чей-то крик может быть опасно, что лучше позвать взрослых. В голове у меня ни единого разумного предположения, крик Гвиневры вытесняет их все. У меня нет ответа на вопрос "почему", ведь иногда я даже хочу, чтобы Гвиневра умерла, и тогда я стану лучшей ученицей.