Дария Беляева – Марк Антоний (страница 85)

Рыба или не рыба?

Наверное, все-таки рыба.

Нет, ты можешь себе представить? Это сейчас я осознаю, сколь многое изменилось (и, боюсь, я — лишь последнее препятствие на пути окончательной смены эпох), а тогда думал обо всяких мелочах. О моих близких, о рыбе, о луне, о том, как выглядит сейчас Цезарь, и вот бы ему художника, вспоминались какие-то смешные (именно смешные!) моменты из моего трибуната.

Река была такой холодной, оно и понятно. Из-под копыт моего коня летели брызги, они попадали мне на нос, совершенно ледяные, и заставляли чихать.

Курион, помню, отшатнулся от меня, наверное, мой резкий чих вырвал его из каких-то собственных мыслей. Я уверен, они были такими же простыми: о Фульвии, о сыне, а, может быть, он тоже видел этих бледных рыб в черной воде.

Вот так. А хочется написать, что я, великолепный Марк Антоний, размышлял о грядущей победе или хотя бы о славной смерти, о поражении, которое самого себя стоит.

Но нет, милый друг, перейти Рубикон было очень просто.

Наверное, я тебя совсем замучил, опять он занудный, правда?

Хотел бы я, Луций, чтобы и ты написал мне в ответ, какие мысли мучают тебя сейчас.

Ну да ладно, однажды я подробно расспрошу тебя обо всем, будем надеяться.

Будь здоров!

Марк Антоний, твой брат, который до сих пор вспоминает странных белых рыбин в Рубиконе, хотя, ха-ха, сколько воды утекло.

После написанного: А над Александрией сейчас полная луна. Очень красиво.

Послание двенадцатое: Медея и я

Марк Антоний, брату своему, Луцию, без надежды на то, что он все это прочитает.

И не только, милый друг, потому что ты мертв. Думаю, даже в царстве Плутона тебе не настолько скучно, чтобы погрузиться во все эти мои душевные терзания. Тем более, что многое из того, о чем я говорю, ты уже знаешь, даже если забыл какие-то детали.

Не знаю, милый друг, кому я на самом деле пишу. Может быть, самому себе, чтобы упорядочить все, что случилось со мной. И ведь получается стройно! Чем дольше пишу, тем ярче и отчетливее понимаю, что со мной произошло только то, что я сам заслужил. Если, конечно, не брать совсем раннее детство. По жизни мне выпадали и "Венеры" и "собаки", с каждым броском костей становилось все интереснее. Но вовсе нет вопроса, почему именно я, именно здесь, именно сейчас, почему заканчиваю свою жизнь, почему делаю это так.

И мне нравится это чувство, Луций, потому что оно делает все правильным. Жизнь складывается, будто хорошее стихотворение, строчка цепляет строчку, и оказывается, что есть какой-то высший замысел во всем, и что одного без другого не бывает. Порядок побеждает. Я ощущаю большое облегчение от того, что жизнь не есть набор несвязанных друг с другом событий, которые происходят просто потому, что не могли не произойти. Чувствуешь себя сильным. Может, глупым или смешным по сравнению с громадиной, которой не можешь противостоять, но при всем при этом — не слабым.

Кажется, будто события наслаиваются друг на друга, и ты теряешь всякое управление, будто снежный ком растет и стремится туда, к земле, вниз. А ты, подхваченный его инерцией, несешься все быстрее и быстрее, так что дух захватывает. Знакомо ли тебе это чувство? Я полагаю, оно знакомо каждому человеческому существу.

Так вот, это ощущение и правдиво и нет. С одной стороны, безусловно, все так. Со временем груз твоего прошлого становится так велик, что остается только катиться с горы вниз и наблюдать за проносящимися мимо пейзажами.

С другой стороны, на самом деле ты просто продолжаешь действовать в той же логике, что и всегда. События становятся все менее управляемыми, но, по сути, это ты действуешь механически, не в силах свернуть с дороги, которая кажется твоей.

Получилось глупо и противоречиво, милый друг, я не знаю, поймешь ли ты меня. Я потерял управление и несусь все быстрее и быстрее, но я хотя бы знаю, куда.

И теперь вопрос, которым я задаюсь, прежде всего таков: когда все случилось именно так?

Сначала я был дурацким смешным ребенком, любящим убегать от своих проблем, потом беспутным юношей, затем талантливым воином, потом скандальным политиком, и так далее, и тому подобное, и ни одно из этих состояний, проявившись, уже не исчезало.

Но когда груз этих состояний стал невыносимым и повернул мою судьбу? С самого начала? С того момента, как я стал много пить? Когда я уехал с Габинием? Когда я стал народным трибуном?

Мне кажется, что чуточку позже последнего, во время гражданской войны, когда я остался в Риме, а Цезарь отправился в Испанию. Очень недальновидное решение, я понимал это даже тогда. Я страстно желал отправиться за Цезарем и зубами вырвать для него победу, я мог это сделать, у меня были талант и смелость, и боевой опыт. Дома же, в Риме, меня не любили сенаторы, и обо мне уже давно ходила дурная слава. Я прекрасно понимал, что мне будет нелегко и, в первую очередь, из-за скуки.

В мои обязанности входили такие невероятные, завораживающие и остросюжетные вещи, как: хлебные поставки, организация флота, поддержание правопорядка, и так далее и тому подобное. Можешь себе представить, в каком я был восторге?

Но, милый друг, политика есть политика. Мне уже хотелось власти, я вкусил ее и не мог теперь без нее жить. Я был не слишком к ней готов, но страстно желал ее. И, если мои обязанности казались мне скучными и утомительными, то само назначение льстило. Хоть я и предпочел бы стяжать славу на поле брани, мне нравилось наслаждаться своим важным положением.

И в этом Цезарь не прогадал. Теперь, будучи чуть старше, чем Цезарь был тогда, я уже понимаю, почему был назначен именно я. Помимо чисто стратегических причин (Цезарю важна была возможность освежить свое войско в нужный момент), имелись причины политические. К примеру, я, с моим отвязным образом жизни, вряд ли мог бы стать достаточно надежным и востребованным человеком в городе, чтобы потом претендовать на власть. И в то же время, я был очарователен и популярен среди солдат, а значит, обладал возможностями поддерживать порядок на улицах и мог рассчитывать на подчинение.

Милый друг, наверное, ты думаешь, что я идеализирую Цезаря. Но такова правда о нем, он никогда не принимал пустых решений. И даже минимально обоснованных решений он тоже не принимал. Все, что делал Цезарь, имело далеко идущие последствия. Он знал, как заставить мир крутиться в нужную ему сторону.

Этим качеством отчасти не обделен и Октавиан, хотя ему никогда не достичь такого же совершенства.

Так или иначе, первым делом, без совета Цезаря, а по своему собственному почину, я решил проявить благородство души и объявил амнистию изгнанным и ограбленным. От тех, чьих родителей лишили прав еще при седых мудях Суллы и до свеженьких врагов Помпея, еще не успевших толком привыкнуть к своим маленьким каменистым островкам.

Всем свободы! Пусть Рим знает, что милосердие Цезаря не знает границ, и заручится новыми полезными людьми, лично обязанными нашей доброте и участию.

Знаешь, кого я при этом забыл? Конечно, знаешь. Дядьку. Причина крайне проста: я прогулял все приданное Антонии, данное мне на хранение. И хотя теперь я был при деньгах, отдавать нажитое непосильным разбоем мне не хотелось. Я предполагал, что с дядькой по части денег в любом случае возникнут проблемы.

Так что, когда мы с Лонгином составляли списки, это он сказал:

— Что насчет Гая Антония Гибриды?

— А? — сказал я. — Нет! Это неисправимый мудак! Пусть сидит на своем островке и думает над своим поведением.

Лонгин так характерно, по-лонгиновски приподнял бровь, но ничего не сказал.

В защиту меня стоит сказать, что дядька жил на своей Кефалонии неплохо, даже хорошо, устроил там свои порядки и в ус не дул. Конечно, старый мудак был бы не против вернуться в Рим и хорошенько здесь покутить, но и без этого излишества жил полной жизнью.

Так что вот так. Помню наш с тобой разговор по этому поводу.

Ты недавно вернулся из Азии, и мы возлежали с тобой у меня дома, в соседней комнате надрывно плакала моя дочка, что-то ей там не понравилось, и я слышал бормотание раздраженной Антонии.

— Бедный малыш, — сказал я и крикнул. — Эй, потише там!

— Кормилица заболела! — крикнула Антония. — А меня эта девчонка вообще не воспринимает!

— Вся в меня! — крикнул я.

Ты засмеялся, а я сказал:

— Ну так что ты хотел?

— Дядька, — сказал ты. — Возвращаются изгнанники, а как же дядька?

— Ну, — сказал я, подливая себе еще вина. — Дядька как дядька. Сам знаешь.

— Не знаю, — сказал ты. — Ты что, оставил его там?

Я помолчал.

— Хочешь ослятины? — спросил я через некоторое время. — Очень хорошая ослятина. Повар так ее приготовил, словно сам родился ослом.

— Марк, ты серьезно? Каким бы он ни был, он наш родич. Я тоже его ненавижу, ты сам знаешь, но он — наш родич, и на этом все.

И вдруг я как-то в один момент понял, что ты повзрослел. Что вот он сидит передо мной, взрослый человек со своими надеждами и чаяниями, но главное — со своими принципами и убеждениями.

Я чуть не расплакался, честное слово. Мой маленький братик, самый младший, самый слабый, вырос и стал честным человеком.

Удивительно, конечно, каким образом, но факт остается фактом. Я так тобой гордился. Смотрел и видел, что окончательно исчезли твои конвульсивные подергивания, а веснушки стали светлее. И вот ты просил меня вернуть человека, которого ты на самом-то деле любил куда меньше меня.