Дария Беляева – Марк Антоний (страница 181)

Да, Филадельф и Цезарион были, пожалуй, любимцами матери. Первый и последний. Она сама вставала к нему по ночам. Помню, в комнате у нас в те времена всегда шипела радио-няня, такая маленькая пластиковая коробочка с динамиком, которую я хотел бросить о стену.

Зато вторая часть этой мудреной штуки у Филадельфа в комнате была с маленьким прожектором, который проецировал на потолок мягко, медленно крутящееся звездное небо. Как же моя детка любила звезды. Почему любила? Любит и сейчас.

Я хотел, чтобы такая штука была и в нашей шипучке, однако взрослым красота не положена по статусу.

Помню, я засыпал под песни рабынь, присматривавших за ребенком, и просыпался от его плача. Моя детка, несмотря на то, что у малыша Филадельфа было полно заботливых нянь, тут же неслась к нему. Такая чувствительность и нервозность вызвана была тяжелой беременностью, малыш чуть не погиб, рождаясь, так что, сердце моей детки всегда за него болело, она переживала, что он может умереть в любой момент, и это уже стало у нее родом безумия.

Что касается меня, то сердце мое ужасно прикипело к малышке Селене, сейчас расскажу, почему.

Когда мы встретились, ей было что-то около четырех лет. Она не поверила, что я ее отец, и сказала, что с ее мамой сочетался бог солнца, и от этого, а ни от чего другого, она родилась.

Моя детка сказала:

— Ты не совсем верно меня поняла.

Селена сказала:

— Нет, я тебя поняла.

— Она — упрямая девчонка. Вся в тебя.

Я сел перед ней на корточки и сказал:

— Ну, если не хочешь, чтобы я был твоим отцом, разве не можем мы быть хотя бы друзьями?

Селена прищурилась. Глаза у нее были так похожи на мои, тут-то я и заметил черную точку на радужке.

— Это как? — спросил Селена.

Я поцокал языком.

— Дай-ка мне подумать, маленькая царевна. Например, у тебя возникнут какие-то проблемы, и я, твой друг, помогу тебе их решить. Или ты захочешь рассказать мне что-нибудь интересное, поделиться со мной какими-нибудь впечатлениями за день. Друзья могут и это.

Селена задумалась. Потом она сказала:

— Обычно я делюсь своими мыслями с мамой и братом. Или с рабами.

— Ну, мама и брат — это семья. А рабы — это рабы, они не заменят друзей.

Эрот кашлянул.

— Что? — обернулся я к нему. — Ты не раб, ты вольноотпущенник, который воображает себя рабом из комедии Аристофана.

Снова склонившись к Селене, я сказал:

— Дружить здорово, ты только попробуй, и тебе понравится.

— Я подумаю, — ответила Селена и унеслась. Гелиос же спокойно стоял рядом.

— А ты, молодой человек, веришь, что я твой отец?

— Да, — ответил он. — Мама мне о тебе рассказывала. Таким я тебя и представлял.

— Так как насчет того, чтобы твой римский папа научил тебя играть в мяч или типа того? Кстати, твоя сестра всегда такая грубая?

Гелиос жестом показал, мол, более или менее.

Пару дней от Селены ничего не было слышно, а потом она вдруг прибежала ко мне в слезах.

— Друг! — крикнула она. — Я везде тебя искала!

— Здравствуй, подруга! — засмеялся я. — Рад тебя видеть. Что такое?

Селена остановилась передо мной, качаясь, как и я в детстве, она была не в силах удержаться на месте.

— У меня случилось горе! — сказала она и показала мне зажатый кулачок.

— Ну-ка, что у тебя там?

Она показала мне мертвую ящерку на раскрытой ладони. Совсем маленькую, очень-очень хрупкую, песочно-золотую, с черными глазками, закрытыми полупрозрачными веками, и открытым ртом.

Селена сказала:

— Она мне так понравилась, я так полюбила ее, это была такая хорошая ящерка. Я только хотела ее покрепче обнять! А она хрустнула и больше не шевелилась! Я хотела показать ей, что я ее люблю! Только показать!

И Селена разрыдалась еще горше. Я прижал ее к себе и сказал:

— Бедная моя девочка, бедный ребенок, ты ни в чем не виновата, ты же хотела, как лучше!

— Но ящерка не шевелится больше! Она не любит меня!

Насколько Селена напомнила мне в тот момент меня самого, не только в детстве, но и сейчас. Мы были схожи во всем. Я любил точно так же, как она, и было в моей жизни довольно мертвых ящерок с красивыми черными глазами под навсегда закрытыми прозрачными веками.

— Она уснула, — сказал я. — Ты обняла ее слишком крепко, и она уснула.

— Когда же она проснется?

Я ответил:

— Если так крепко обнимать ящерку, то она не проснется никогда, Селена, тебе нужно это знать.

И слез, конечно, стало еще больше. Я сказал:

— Ну-ну, малышка, все будет в порядке, главное здесь больше так не делать. Не обнимай живых существ так, чтобы они хрустели. Живые существа этого не оценят.

— А что делать с моей ящеркой?

— Ну, она не твоя, а ее собственная, — сказал я, однако вышло неубедительно. Попробуй убеди ребенка в том, чему сам не можешь научиться уже много лет.

— Она умерла, — добавил я осторожно.

— Значит, это и есть смерть? — спросила Селена. — Я не думала, что так выглядят мертвые.

Я сказал:

— Ее нужно похоронить, как и полагается. Как насчет того, чтобы вместе смастерить для ящерки гробницу?

Селена принялась утирать кулачками слезы, так и не выпустив ящерку, и невольно тряся ей перед собой.

— А если боги не примут ее, как умершую недостойно?

— Ее убила дочь бога солнца, — сказал я. — Как это так, она умерла недостойно? По-моему, самая достойная из смертей. Я и сам бы не против умереть именно такой.

Селена задумчиво посмотрела на меня.

— Я не смогу обнять тебя так сильно, ты слишком большой.

— Придется довольствоваться какой-нибудь другой смертью.

Селена взяла меня за руку и, горя желанием помочь мне, сказала:

— Я могу взять нож и воткнуть его тебе в глаз. Один раб убил так своего хозяина в прошлом месяце, и все об этом говорили.

— Ну спасибо, — сказал я.

— Но мне будет жаль расстаться. Ты же мой друг.

— Тогда давай годков этак через двадцать.