Дария Беляева – Марк Антоний (страница 163)

В принципе, кое-что для войны с Парфией я сделал: у меня были сформированные легионы и, правда далеко в Галлии, очень, просто очень талантливый легат по имени Публий Вентидий Басс. Чудо и прелесть, этот человек, он мог решительно все и, в определенном смысле, требовалось признать, что он был куда талантливее меня, во всяком случае, куда последовательнее.

Впрочем, и старше. Будь он младше меня, я бы его возненавидел, мне кажется. Но старшим я прощал такие грехи, как чрезмерная блистательность. В конце концов, у них вроде как был или мог быть опыт, которого я не имел.

В любом случае, я выдвинулся из Египта как можно скорее. Помню ночь перед отправлением, мы провели ее с царицей Египта столь сладко, что не спали вовсе. Она была утомлена мной и необычайно нежна. Вдруг, впервые, она по-настоящему приласкала меня, прижала мою голову к своей груди и принялась гладить, нелепо, словно ребенок — собаку, и я засмеялся.

— Бедный мой маленький бычок, — сказала она. — Бедный-бедный.

Может, эта ее сентиментальность вызвана была беременностью, живот ее к тому времени уже был не просто заметен, а не оставлял никаких сомнений в том, что царица носит жизнь внутри себя.

— Ты напишешь мне, кто это будет? — спросил я.

Она прижала палец к моим губам.

— Не спеши загадывать. У нас о ребенке не говорят заранее. Кто знает, какова будет воля богов?

— Он шевелится?

— Весьма активно, обладает буйным характером отца.

Мне так тоскливо было оставлять ее, ты не можешь себе представить. Я чувствовал пустоту в сердце, ту пустоту, которую так страстно заполнял все эти годы, и вот, в разлуке с царицей Египта, она готова была разрастись еще больше. Мое сердце, как запущенный сад.

Но такова судьба мужчины и судьба женщины, то соединяться, то быть в разлуке. Я оставил ей ребенка (как выяснилось потом: двоих, девочку и мальчика), и это главное — ее судьба теперь неразрывно связалась с моей.

Моя детка сначала не показывала, что ее хоть как-то трогает мой отъезд. Думаю, этот ее порыв был вполне искренним. Выгодно ей было убиваться и демонстрировать, как она будет скучать без меня, чтобы доказать свою любовь.

Но сердце ее злилось, и она обижалась на судьбу, что разлучает нас, и не могла играть покорную и влюбленную мою наложницу, а ходила мрачная, и лишь в постели ей становилось веселее.

И вот мы расстались. На рассвете она провожала меня и вдруг сморгнула слезы, отвернулась, очень резко и больно вцепилась в мою руку, так что потом я еще долго рассматривал красные лунки от ее ногтей.

— Мы с тобой обязательно увидимся, бедная моя детка, — говорил я ей. — Мы увидимся, и все будет хорошо.

Волосы ее пахли диковинными благовониями, лицо было причудливо разукрашено, но слезы смыли черноту с ее глаз.

— Красивая, — сказал я. — Ты такая красивая.

Мы помолчали, а потом я прижал ее к себе и сказал:

— Я люблю тебя, милая моя детка.

А она сказала:

— Прекрати быть таким сентиментальным, Антоний, пожалуйста.

И принялась кулачками утирать слезы.

— Уходи, уходи, Антоний, не хочу тебя видеть!

Вдруг она приложила руку в животу, я испугался, шагнул к ней снова, но она покачала головой.

— Ребенок проснулся, уходи быстрее, а то я его испугаю этими слезами. Не жди, уходи.

И я ушел, думая о том, когда увижу наше дитя, и увижу ли его вообще.

Впрочем, я ничего не боялся. Почему-то моя победа казалась мне естественной, дело оставалось лишь за временем, предстояло разобраться со всем как можно быстрее.

Я уже добрался до Финикии, когда гонец с письмом от Фульвии, наконец-то, отыскал меня.

Вот что она написала мне, наша с тобой каурая кобылка Фульвия.

"Марк, о, мой Марк, любовь моя, Марк, судьба моя, Марк, несчастье мое, Марк!

Любовь моей жизни, почему ты покинул меня ради чужеземной змеи? Слаще ли с ней спится тебе, любимый? Я тоскую в одиночестве, клянусь тебе, я не делила ложе с твоим братом, что бы ни говорили об этом другие! Никогда не делила и не разделю никогда, ибо ты последний мой мужчина, пусть ты далеко, пусть я тоскую, пусть в брате твоем ищу сходство, я бы никогда не возлегла с ним, зная, что ты еще жив.

Любовь моей жизни, Марк, эта война — глупость, я — глупая, война — глупая, нужна она была мне, нужна потому, что я рассчитывала — ты придешь и поможешь, мне и брату своему. Ты, однако, был холоден и груб. Ничто не заставило тебя выбраться из египетской постели.

Но прошу тебя, любовь, пойми и прими мои слабости. Пойми и прими, что я не могу и не хочу жить без тебя, Марк, мой Марк, мой, не царицы Египта, не чей либо еще, только мой Марк, счастье-несчастье, моя радость.

Ты бросил меня, ты бросил детей, ты забыл о нас, а я так скучаю.

Я лишь хотела, чтобы ты приехал. Я готова была перевернуть мир ради этого. Но теперь все кончено.

Я подвергла себя и тебя позору, но единственно ради любви. Не было другой причины, Марк, милый, будь любезен, прости свою глупую женушку!

Разве хотела я тебе зла? Скажи мне, дорогой мой, в нелюбви и неверности мог ли ты когда-либо меня упрекнуть?

Я бежала из Италии, мне позволили это сделать, но как судьба моя сложится дальше? Тем более, без тебя.

Приезжай и поговори со мной, дай мне если не любви, так только лишь увидеть тебя, лишь это, больше не надо ничего.

А если не хочешь увидеть меня, так дай мне посмотреть на Антилла, на моего первого от тебя сына.

И если увидеться ты хочешь, то найдешь меня в Афинах, откуда я, впрочем, вскоре тоже буду бежать. Не оставляй меня, мой хороший. Во всяком случае, не на совсем оставляй. Я больна и надолго не задержусь в этом мире, простись со мной.

Все, больше ничего не могу сказать.

Жена твоя, Фульвия."

О, как разорвалось мое сердце. Эти ее причитания о любви и боли, как они проняли меня, до самых костей. Моя бедная девочка (ха, девочка, моя ровесница, клейма на которой ставить было негде) где-то там, далеко, в чужой стране, совсем одна, всеми брошенная.

Что касается тебя, о тебе она не написала ни слова, и ты не писал мне тоже.

Верил ли я, что она не спала с тобой? О, я не идиот, разумеется, не верил, это глупости. Она спала с тобой, думаю, из любви к тебе — такая уж у нее была натура, она, как и я, не умела долгое время находиться одна.

Но в то же время, как причитала Фульвия в письме, как боялась и плакала, думаю, когда писала его. Моя бедная дурочка.

Я не мог оставить все вот так. И, разумеется, я боялся, что больше не увижу ее. Бедняжка моя, так уж она и больна? Этого я тогда не знал. В конце концов, с нее сталось бы соврать. Но разве в своей лжи она не так же беззащитна?

В общем, вместо того, чтобы отражать нападение парфян, я направился в сторону Италии, планируя для начала посетить Афины, а потом выторговать у Октавиана милость для Фульвии.

Впрочем, щенуля ведь и так поступил очень и очень мягко. Но я не хотел, чтобы бедная моя девочка, глупая девочка, скиталась теперь всю жизнь по чужим домам.

Вот такой у меня был план по этому поводу.

А что с Парфией? Ну, умение грамотно делегировать полномочия многое решает. Я отправил Вентидию Бассу, моему талантливому Вентидию Бассу, предупреждение о том, что ему стоит как можно скорее двигаться мне навстречу, потому как именно ему я поручу разбираться с нападением парфян в Малой Азии.

И, как ты знаешь, я действительно отправил его в этот поход, и он прекрасно справился с Лабиеном. Потом этот мировой мужик получил свой заслуженный триумф. На триумф мог претендовать и я, как номинальный главнокомандующий, но глупо ведь присваивать себе чужие заслуги. Один из немногих моих, между прочим, хороших поступков.

В любом случае, мы не о Вентидии Бассе сейчас, и не о том, какой он молодец, и не о том, что я ему писал. Как ты понимаешь, я просто не хочу доходить до нашей встречи с Фульвией.

О многом мог бы я написать — о синем море, о плохих предчувствиях, о том, как я планировал решать вопросы с бедной моей Малой Азией, которая готова уже была стать Алой Азией. Алой от крови, ха-ха.

Голова моя шла кругом. Все казалось таким огромным и сложным, недостаточным для меня.

Со мной ехали мама и Антилл, я хотел оставить их в Финикии, но, раз уж теперь я держал путь на Рим, стоило доставить маму домой, а Антилла — к его маме.

Антиллу я так и сказал:

— Мы едем повидаться с твоей матерью.

Вдруг я понял, что совершенно не злюсь на нее.

— С мамой.

— Но разве она не сука, папа?

— Нет, — сказал я. — Не смей так говорить про свою маму. Она лучшая, добрейшая и чудеснейшая женщина. Во всяком случае, для тебя.

Тогда он заплакал.