Дария Беляева – Марк Антоний (страница 10)

Так вот, Эрот взял письмо и ушел с ним, а я снова остался в темноте.

Честно говоря, я не думал, что дядька отреагирует так быстро и ждал его на следующее утро. Но в этом был весь он — примчаться среди ночи, не подумав о приличиях. Уже через полчаса матери доложили о его прибытии. Она вовсе не выглядела сонной и вышла в дневной одежде.

Увидев меня, мама сказала:

— Марк, а тебе бы лучше отправиться спать.

Но она знала, что если приехал дядька, то сам Плутон не выгонит меня отсюда.

Дядька пришел пьяный, я тут же бросился обниматься, чувствуя его приметный запах — пота и вина, казавшийся мне необычайно приятным и безопасным.

— Маленький разбойник, — сказал дядька, широко улыбнувшись. — И ты тут!

Ни словом, ни делом не выдал он меня.

— Что не спишь?

— Как будто знал, что ты придешь, — сказала мама.

Дядька улыбнулся мне совершенно ничего не значащей улыбкой, так что я на секунду даже подумал, будто он явился по собственной инициативе.

— Ладно, — сказал он. — Посиди уж с нами немного. Ты теперь старший в семье, как никак.

Мать велела подать вино и закуску. Дядька лег на кушетку и сказал вина ему не разбавлять. Если уж нарушать приличия, то все сразу. Не знаю, чем из этого мама была недовольна более всего.

— Не то время суток, — сказал он. — Чтобы кичиться своей цивилизованностью.

— А мне можно? — спросил я. — Я же, вроде как, старший в семье теперь. Пора переставать кичиться цивилизованностью и быть вроде как Антонием.

— Нельзя, язва, — сказала мама.

— Можно-можно, — ответил дядька. — Давай-давай, мальчик, плесни Марку неразбавленного.

Эрот кивнул и сделал, что велено. Я знал, как он мне сейчас завидует и улыбнулся пошире.

— Благодарю за воспитание, милый дядюшка.

Мама нахмурила брови, но ничего не сказала. Я одним глотком осушил весь кубок, неразбавленное вино было горьким и сладким, и очень пряным, а еще оно едва не пошло у меня носом.

— Марк! — сказала мама. — Это что такое?

— Боялся, что отберут, — засмеялся дядя. — Молодец, Марк, урвал свое. Я недавно думал о нас с тобой. Такие мы люди, что нашу вечную жажду утолит лишь опимианское вино.

Тогда я его не понял, только годы спустя до меня дошло, что дядя имел в виду.

Опимианское вино — прекрасное вино одного единственного года, когда урожай был особенно славным, но этот год прошел, и такого вина не сыщешь. Дядька имел в виду, что утолить нашу с ним жажду может лишь то, что было, но чего уже нет, что-то недостижимо восхитительное, и восхитительное именно этой недостижимостью.

Если хочешь знать, проклятье сродни танталову. Тебе оно тоже знакомо, хоть и в несколько ином виде. И Гаю.

— Правда, Юлия? — спросил дядька, глядя на нее, глаза его стали темнее, страннее. Но я не понимал, что это плохо. Я думал, что дядька смотрит на нее с теплом и участием. Да, разумеется, с теплом и участием, но — определенного рода.

— Тебе ведь со стороны виднее. Таковы мы, Антонии?

— Сложно сказать, Гай, — ответила мама быстро. — Лучше ответь, что привело тебя в столь поздний час?

Дядька на меня даже не посмотрел, хотя, зная себя, и зная, что мы похожи, думаю: ох как сложно ему было удержаться.

— Я представил, сколько горестей ты переживаешь.

Мама посмотрела на него, чуть склонив голову набок, в глазах ее была колкость, которой она не сказала: как же оперативно ты реагируешь на горести своей семьи.

— Это не для детских ушей, — сказал дядька, жестом велел Эроту подлить мне еще вина. Я тут же выпил: во второй раз оказалось легче и приятнее. По телу разлилось ласковое тепло, но больше всего его стало в голове. Я почувствовал, что еще немного, и я проболтаюсь обо всем маме.

Поэтому я, несмотря на желание выпить еще, решил уйти.

— Раз это не для детских ушей, — пробормотал я. — Пойду устрою свои детские уши где-нибудь в другом месте.

Дядька протянул руку и погладил меня по голове.

— Марк, Марк, Марк, ты смешной мальчик, у тебя большое будущее. Но запомни, мало улыбаться смешно и кусаться больно. Необходимо другое.

— Что? — спросил я. Мама едва заметно скривила губы и велела рабыне разбавить вино в сосуде. Поймав мамин взгляд, я широко улыбнулся и сказал:

— Впрочем, время терпит, большое будущее еще впереди, а сейчас пойду я, пожалуй, спать.

— Мудрое решение, Марк, — сказала мама.

Но мудрых решений, как ты знаешь, милый брат, я никогда не принимал.

— Эрот, пойдем, приготовишь мне постель.

Эрот вопросительно взглянул на маму, и она кивнула.

— Давай, и иди тоже спать быстро!

Мы вышли из столовой, но спать не пошли, а выскользнули из дома и обошли его. На улице было уже весьма прохладно, и мы дрожали, но любопытство пересиливало любой физический дискомфорт. Я приложил палец к губам, и Эрот кивнул, мы встали по обе стороны от приоткрытого окна и осторожно выглядывали, наблюдая за тем, что происходит в столовой. В темноте и неподвижности мы стали, должно быть, едва заметны.

Мама сказала:

— Зачем ты приехал, Гай?

Теперь она выглядела действительно недовольной.

— Не понимаю причину столь позднего визита, — добавила мама.

— Я прекрасно осведомлен о твоих проблемах.

— Странно, но с нашего приезда ты не выказывал к ним интереса.

Мне приходится додумывать некоторые их слова, кое-что доносилось до меня невнятно, кроме того, голова была приятно тяжелой, я опьянел. Но общий смысл беседы был примерно таков.

— У меня, как ты знаешь, дела идут не слишком хорошо.

— Я знаю и ничего у тебя не прошу.

Они смотрели друг на друга, и дядька вдруг подался вперед, мама отшатнулась — он напугал ее.

— Ты меня боишься? — он громко засмеялся.

— Дети проснутся, — сказала мама. Она тронула свой локоть, будто у нее болела рука. Жест неуверенности и уязвимости. Я впервые подумал, что сделал нечто неправильное, пригласив сюда дядьку. Настолько же неправильное, как приглашение злым духам, сделанное уже словно бы давным-давно.

— Дети не помешают, если ты их хорошо воспитала. Юлия, поверь мне, я могу вам помочь. Разумеется, не так быстро, как вам бы хотелось. У меня большие проблемы политического толка.

— Но?

— Но они разрешатся.

Свеча стояла прямо между ними, мамино лицо она делала красивым, а в лице дядьки наоборот проявилось что-то до странности уродливое, не свойственное его открытой и яркой геркулесовой красоте. Что-то, скажем так, монструозное.

Может, свет и правда так падал, а, может, я почувствовал материнское волнение — не знаю.

— Я буду благодарна, Гай, если ты поможешь нам.

— Ты злишься?

— Не на тебя. На мужа. Но ты ведь обо всем знал?

Дядька некоторое время молчал, потом сказал, задумчиво склонив голову набок: