Дария Беляева – Долбаные города (страница 14)
Наверное все, как и всегда, решалось словами, но на этот раз нужных у меня не нашлось. Мы шли, и становилось все холоднее. В небе над нами высыпали звезды, похожие на далекие снежинки, еще не спустившиеся вниз.
Мы проходили одинаковые, благополучно-белые дома, и искали тот, на котором в этом году никаких гирлянд не будет, и в окно елку с хрустальной звездой над ней никто тоже не увидит.
Интересно, подумал я, соседи Калева до сих пор говорят о нем за ужином, и вздыхают так тоскливо, цокают языками, и изрекают вечные мудрости вроде:
— Вот это, мать ее, жизнь. Никогда не угадаешь.
Тут патетическая затяжка отца семейства, дети, смотрящие в свои тарелки, мать, думающая о том, что завтра надо взять машину и сгонять к собственной матери, ведь жизнь так скоротечна. Сцена так себе, но зато позволяет ненадолго забыть о налогах и сокращениях.
Эли сказал:
— Но мы ведь поддержим их, и все такое прочее?
— Это придется делать тебе. Я готов поддерживать только мамку Леви.
— Да заткнись уже, придурок!
— Именно таким образом называет меня господин, который тратит все свои карманные деньги на биодобавки для правильной работы сердца?
— На антиоксиданты, Макси, если ты хочешь умереть в сорок лет, я тебе мешать не собираюсь, но постараюсь протянуть тут как можно дольше.
— А то. Место-то хорошее.
Эли вдруг толкнул сначала меня, потом Леви.
— Успокойтесь. Мы подходим к его дому. Надо себя вести так, как будто мы…
— Больше не смеемся? — спросил я. — Как будто наша жизнь тоже кончена? Послушай своего болотного короля, Эли, нужно вести себя естественно, вот и все.
Леви сказал:
— Да. Но к тебе самому твой совет не относится.
— Это еще почему?
— Дайте-ка подумать, — протянул Леви, с точностью копируя интонацию своего отца. Это была наша старая шутка, настолько палеолитическая, что никто уже не помнил, что в ней смешного. Ядро этой шутки давным-давно растворилось в многократных повторениях, но одна эта нехитрая фраза до сих пор вызывала у нас обоих смех.
Этим хороша долгая дружба. Даже двое отдельно взятых друзей — это совершенно новая человеческая культура со своим языком и традициями, неповторимая и непонятая. Вот стану, значит, президентом, и велю к каждому человеку приставить по квалифицированному антропологу. Вот тогда-то мы все узнаем, вот тогда-то мы на свете и заживем, и не останется нерешенных загадок.
Правда для этого придется вывести множество антропологов, отстранить их от человеческой природы для объективности наблюдения, и вместо загадки «что такое человек и человечество?» появится другая — «что такое антрополог и… антропологовечество, наверное?».
— Спорим, — сказал Леви. — Ты опять думаешь про расу антропологов.
— С тех пор, как узнал значение этого слова. А ты представляешь, как роботы, стреляющие лазерами из глаз, захватывают Ахет-Атон, чтобы не думать о том, как будешь смотреть предкам Калева в глаза.
— Ну, да. Всегда помогает представить самый худший вариант из всех. Или самый лучший. В этом случае самый лучший, наверное.
Только Эли молчал. И хотя я видел его улыбку, она казалась мне какой-то чужой, как будто художник закрасил его истинное выражение лица.
Мы и вправду увидели дом Калева без единого украшения. Любимые его матерью клумбы замело снегом, и почему-то это выглядело так тоскливо и бесплодно. Свет горел только в одной комнате.
Раньше, когда мы приходили к Калеву вечером, и все было нормально, горели три окна. Что ж, подумал я, по крайней мере родители Калева начали проводить время вместе. Колумнистам-психологам такая шоковая семейная терапия и не снилась.
Эли протянул руку, привычно откинул крючок, открыл калитку, и со мной вдруг случилось странное ожидание того, что Калев — жив. Что это он нам откроет. Это ощущение не приносило никакого облегчения, потому что некоторая часть меня связи с реальностью не рвала. Так что я думал: Калев откроет нам, но он мертв, поэтому у него в голове будет дыра.
Дверь распахнула его мама, и я сказал:
— Добрый день, миссис Джонс.
— Рада, что ты вышел из больницы, — сказала она совершенно бесцветным голосом. Мне стало так ее жаль, что я сказал:
— А вам бы неплохо…
Леви толкнул меня в бок, и я не закончил фразу словами «попасть туда». Я сказал:
— Впустить нас внутрь. На улице холодно.
Она отошла от двери, и мы вошли в теплый дом. Здесь было уже несколько грязновато. Не так чтобы совсем запущено, но родители Калева не убирались со дня его смерти. Я понимал, почему. Каждая пылинка еще несла в себе присутствие этого человека.
Миссис Джонс всегда была очаровательной для своего возраста (Калев был поздним ребенком) женщиной, она выглядела моложе, улыбалась и красилась, как будто ей едва стукнуло сорок, ей безупречно шла почти вся одежда, в которой она появлялась, у нее было обаятельнейшее лицо, которое не портил возраст. Миссис Джонс работала в какой-то волонтерской организации, собирала гуманитарную помощь для бедных за пределами Нового Мирового Порядка, занимаясь контейнированием нашего благородства. Дело это было, как я считал, вредное. Потому что избавление от чувства вины с помощью вливания денег в очередную благотворительную организацию на самом деле развязывает правительству руки. Удовлетворенные сердобольные альтруисты садятся у телевизоров и смотрят, как бомбят придуманных злодеев.
Они ведь сделали для невинных все, что могли.
Но без этой крохотной помощи кто-то умрет. Вот в чем штука: в мире нет ничего простого, поэтому и непонятно, что делать.
Рассуждения о социальной функции благотворительности позволили мне на некоторое время забыть о том, как изменилась эта милая женщина. Не было больше улыбки, не было ямочек на щеках и дорогой матовой помады на губах, волосы были в беспорядке, а одежда на миссис Джонс оказалась такой домашней, что дальше некуда — спортивный костюм, в котором она так и не начала бегать, хотя собиралась «для здоровья и хорошего настроения». Теперь ни того, ни другого у нее, кажется, не было.
Она не поседела за полмесяца, но потеряла много волос, теперь они казались совсем жидкими. Даже черты ее лица будто слегка изменились, может быть, сказывалась припухлость из-за слез.
Я посмотрел на кончик ее покрасневшего носа, постарался расфокусировать взгляд.
— Мы просто хотели посмотреть на его комнату, — сказал Леви.
— В последний раз, — добавил Эли.
— Если вы, конечно, разрешите.
Миссис Джонс кивнула.
— Да-да, разумеется, мальчики, проходите. Сварить вам какао?
Она задала этот вопрос с такой надеждой, что мы не смогли отказаться. Казалось, она умрет, если мы не позволим позаботиться о себе.
— А где мистер Джонс? — спросил Леви.
— На работе, — рассеянно ответила миссис Джонс. — Должно быть.
— Уже поздно, — сказал Эли. Миссис Джонс взглянула в окно и пожала плечами. Она ушла на кухню, оставив нас одних. В гостиной было множество коробок из-под пиццы, пахло сыром и засохшим тестом.
Раньше в этом доме всегда было очень чисто.
— Думаю, они разведутся, — сказал я. — Когда мы подходили к дому, я решил, что горе их объединило. Но, видимо, все-таки нет.
— Еще бы, — сказал Леви. — Калев же не просто так умер. Теперь, небось, будут решать, кто виноват.
Эли сказал:
— Давайте-ка тут не сплетничать.
И мы одновременно, как будто снимались в фильме и получили команду режиссера, посмотрели на фотографии Калева, висящие над камином. Он везде улыбался.
Здесь, в гостиной, все еще были следы присутствия Калева — его толстовка валялась на диване, его медали за соревнования по бегу висели на стене, на том гвозде, который вбил он сам. И от этого всего становилось как-то еще тоскливее.
Все, что от Калева осталось — уже не он. И это все-таки нужно, необходимо любить, несмотря ни на что, потому что ничего другого у нас нет. Дурацкие фотки, дурацкие медали, его дурацкие книжки и любимые блюда.
Опосредованные свидетельства.
Я сам стал себе так противен в своей слюнявой скорби, что вскочил навстречу миссис Джонс, взял у нее две кружки какао, вручил Леви и Эли, затем получил свою.
— С апельсиновым сиропом, — сказала миссис Джонс. — Это странно, но Калев любил, чтобы я готовила какао так.
— Мы знаем, — сказал Леви, он смотрел в пол, вид у него был кроткий, и это в какой-то степени скрывало неловкость, а вот Эли без конца тер лицо, готовый, может быть, даже расплакаться. Я не видел, улыбается ли он и сейчас.
Миссис Джонс сказала:
— Я рада, что вы здесь. В доме так пусто без него.
Почему же пусто, подумал я, ваша гостиная полна мусора. Однако Леви наступил мне на ногу, не больно, но ощутимо, в профилактических целях, чтобы я немножко помолчал.