Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 37)
– Педантка.
– Кукловод.
– Топай уже.
– Одевайся уже, чучело.
– Через семь минут.
– Через семь минут.
Катя, улыбнувшись, хлопнула дверью, а я начал натягивать рубашку. Глянул на себя в зеркало. Ну и вид… Ладно, пока можно одеться как попало, но придётся заскочить в общагу после колка. К куклам – пусть даже незнакомым – неловко идти неприбранным.
На колке мне повезло дважды: во-первых, я оказался в одной группе с Катей, во-вторых, мы попали к нашему семинаристу, а не к лектору с другого потока. Народ мандражировал, где-то у окна раздавали глицин. Я ощущал лишь нетерпение – скорее бы со всем этим развязаться! – и лёгкое недоумение: как, ну как можно волноваться из-за оценки, когда в мире существуют куда бо́льшие силы, куда более важные вещи? Оценки… Как это мелко по сравнению с универсумом.
Наша семинаристка, Пейни, – немолодая, полная, с восточными глазами, плохо прокрашенными чёрными волосами и хитрой ухмылкой – открыла длинный, пыльный кабинет, поставила сумку на стол и принялась выкладывать билеты. Длинный стол для студентов стоял перпендикулярно короткому преподавательскому; получалась буква Т. Мы с Катей сели поближе к концу, я устроился на самом последнем стуле. Удобно, если Пейни усядется смирно и не станет гулять по кабинету. А если начнёт – тут, конечно, пиши пропало, надо было садиться поближе к серединке… Да ладно, что уж теперь.
– Чего расселись, эр двести один? Берём билеты!
Как на базаре. Я вздохнул, дождался своей очереди и подошёл к учительскому столу. Никак не избавлюсь от школьной привычки – называть преподавателей учителями. А ведь это неверно. Декан ещё первого сентября заявил: в школе у вас были учителя, и они учили. А тут у вас – преподаватели, от слова преподавать. Точней и не скажешь.
– Чего зависли, Крылов? Берём и отходим!
Как на базаре.
Мне достались временны́е ряды – и лёгкая тема, потому что много чего можно рассказать, и скользкая, потому что попробуй не перепутай такие похожие формулы. Кое-что я помнил с лекций, кое-что – из рассказов Кати, когда она объясняла нам с Яриком лабы. Но в целом в голове царило смятение.
Дождавшись, пока Катя, на ходу грызущая ноготь, усядется передо мной и, хмурясь, начнёт чиркать в черновике, я аккуратно выглянул из-за её плеча. Пейни всё ещё раздавала билеты – группа у нас, даже поделённая пополам, немаленькая.
Улучив момент, я осторожно откинулся на спинку стула, нашарил за спиной молнию рюкзака, потянул, открыл…
Пейни подняла голову, и я притворился, что потягиваюсь. Когда она снова отвернулась, я завершил манёвр: запустил руку в рюкзак и вытащил тетрадку. Временные ряды проходили в самом начале семестра. В ту пору у меня ещё не было ни «Соловья», ни «Рябинки», и я вёл записи довольно тщательно.
Так и оказалось. Вот они, временные рядики… Худенькой Катиной спины оказалось достаточно, чтобы скрыть меня от преподавательского ока. Сыграло и то, что чуть впереди вздыхал Ярик – а уж он-то был весьма массивным. Я не вдумываясь скатал всё про ряды, спустил тетрадь на колени и замер в ожидании, пока Пейни начнёт вызывать. Записывать в ведомость билеты она уже закончила и теперь зорко оглядывала группу: не лезет ли кто за шпорой, ни шевелится ли каким-то неподобающим образом…
Наконец наш староста, Максим Марсов, бросился на амбразуру – вернее, просто, как всегда, вызвался первым. Про него говорили: Макс не учит доказательства теорем. Ведь зачем учить доказательство, если можно его вывести?
У них с Пейни завязалась оживлённая беседа, и под шумок я вернул тетрадь на место.
– Ты списал? – обалдел Ярик часом позже, довольный как слон своей законной тройкой. – У Пейни? У неё никто не списывал! Никогда.
– А я не знал, – усмехнулся я.
– «Все с детства знают, что то-то и то-то невозможно. Но всегда находится невежда, который этого не знает. Он-то это и делает»[22], – процитировала Катя.
– За вашими спинами, между прочим, списал, – воздел палец я. – Спасибо, ребят.
Развёл руками, помахал тетрадью. Из неё высыпалось несколько листочков, в том числе мои театральные заметки. Сквозняк тут же разнёс бумажки по коридору.
Катя покачала головой, посоветовала:
– Собери. А то Пейни выйдет и решит, что шпаргалки… Ну, теперь живём до сессии!
– Кто живёт, а кто хвосты подтягивает, – протянул Ярик.
– Ой, не смеши, – отмахнулась Катя. – Ты до зачётной недели и не почешешься больше.
– Но ты ведь мне дашь свои шпоры отсканировать, правда?
Катя выразительно пожала плечами. Обернулась ко мне. Дёрнула головой в сторону дверей:
– Мы едем или так и будешь списывание своё праздновать?
– Куда это вы едете? – влез Ярик.
– Туда, где криминальным типам не место, – отбрила Катя.
– Ой, не надо, у самой рыльце… – поморщился Ярослав, но тут из кабинета вышла Пейни, он замолк на полуслове, и в следующее мгновение мы хором выпалили:
– До свидания, Ольга Васильевна!
А когда Пейни скрылась за углом, захохотали в голос.
– Мы на Исмаильскую ярмарку, – примирительно объяснил я, обращаясь к Ярику. – В кукольный павильон.
– А… – Он тут же потерял всякий интерес. – Паппеты ваши… Хряйте.
Катя, кивнув в знак прощания, пошла к лестничному пролёту. Я чуть задержался, собирая с пола бумажки, и поймал хитрый взгляд Ярослава.
– Чего такое?
Ярик подмигнул, кивнул в сторону отошедшей Кати и шепнул:
– И как ты её панцирь ледяной сковырнул? Снежная королева была чистой воды. А теперь посмотри-ка.
– Да ну, чепуху не мели, – буркнул я, засовывая тетради в рюкзак.
– А-а, покраснел, покраснел, – засмеялся Ярик.
Катя недовольно оглянулась на нас от самых дверей. Я махнул ей:
– Сейчас приду!
– На тебя-то смотрит – тоже краснеет, – добавил Ярослав и приложил палец к губам. – Хорошей вам свиданки, голубки.
Я показал ему кукиш и побежал следом за Катей.
До места мы добрались довольно быстро: пять минут от института до остановки, семь минут на автобусе до Исмаильской. А как только вышли – сразу же увидели расписные деревянные терема, хлопающие на ветру палатки и пёстрые павильоны ярмарки.
Около института давили тучи, а в этом районе вовсю светило солнце. Я всегда поражался этой разной погоде: вроде бы такой маленький Крапивинск – а словно пазл или кристалл, на каждой грани которого – своя погода и атмосфера.
Катя щурилась на солнце, ветер развевал и путал её волосы. Здесь, под ярким светом, она снова походила на обыкновенную земную девушку из плоти и крови; ну а чего вы хотите: площадь перед остановкой – это вам не театральные подмостки.
Ветер донёс до нас музыку и запах жареного мяса. Я поглубже втянул носом воздух. Сама собой скопилась слюна.
– Может, мы поедим до того, как гулять? – откликнулась на мои мысли Катя.
– Супер, – кивнул я. И мы пошли по ухоженной тропинке к воротам ярмарки – туда, где среди старых игрушек, антиквариата и краденого добра продавали горячие пирожки, лимонад и сладкую вату.
Не то чтобы я хотел есть. Но чувствовал, как что-то внутри порой толкает меня вести себя с ней как тиран, как быдло. Я не понимал, откуда приходят эти приступы, не мог их предугадать и совладать с ними. Но Катя… Катя потом вела себя так, будто ничего не было. Будто она всё забывала. Она была идеальным клапаном для того, чтобы спускать пар. И это пугало. И заставляло уступать ей в мелочах – чтобы не так дико, не так резко выглядели мои вспышки. Временами я со страхом думал: неужели? Неужели я пошёл в отца?
…Чем ближе мы подходили, тем громче играла музыка. С арки ворот свисали, колыхаясь на ветру, яркие бабочки. Видимо, их вырезали из фольги, и на свету крылья бликовали так, что приходилось жмуриться. Впереди расстилалась главная ярмарочная площадь, а от неё, словно лучики, отходили аллеи: старьевщики, жестянщики, мастер-классы, историческая реконструкция, пасечники, кукольных дел мастера…
– Чего встал? – дёрнула меня за рукав Катя.
– А… так. Показалось, Карелика увидел.
– Пойдём сядем. Вон лавочка свободная.
– Устала, что ли? – вдруг вспомнив, что так и не переоделся, пробормотал я.
– Не. Ты сам согласился, что сначала поесть хочешь.
– Так не на лавке же.
Я с трудом оторвался от аллейки, вдоль которой выстроились лотки с кукольными запчастями, и оглядел пустую, крашенную в голубой лавочку, перед которой расхаживал упитанный голубь.
– Чем тебе эта лавка не угодила?