Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 23)

Катя залилась краской. Я удивлённо, неловко улыбнулся. Что ещё за интимные детали?

– Вот только не надо мне в глазах Олега репутацию портить, – попросила Катя, подавая мне нитки. – Олежек, скоро?

– Оле-ежек, – иронично протянул Иннокентий и спрятал телефон в карман. – Скоро?

– Скоро, – буркнул я.

Я тут, можно сказать, благотворительностью занимаюсь, а они дразнят, подначивают. Фу. Захотелось поскорей долатать шею этой сове и уйти отсюда подальше. Слишком душно, слишком холодно, слишком много чужих, пыльных, напудренных и пропахших по́том кукол. Дома меня свои ждут.

Оставшееся время починки прошло в молчании. Травма у совы оказалась пустяковая, я удивлялся, как сами актёры не могли её починить. Проблема была только в размерах куклы: уж больно громоздкая. Из ложи она казалась чуть крупней обыкновенной совы, а тут, на столе, в белом свете низкой висячей лампы, – как здоровый дошколёнок, даже больше.

Ближе к концу работы в носу уже свербело от пыли. Остро пахло древесной стружкой, клеем, едким растворителем и акрилом; все тона тут были стерильные, выхолощенные. Белизна душила. Вдруг – до того, что сдавило в груди, – отчаянно захотелось яркого.

– Чаю можно? – попросил я, сглатывая.

– Без проблем. – Коршанский соскочил с табуретки и исчез за шкафом-перегородкой. Хлопнула дверь.

– Сомневаюсь, что буфет работает, – пробормотала Катя. – Если бы знала, что мы после спектакля застрянем, поела бы нормально перед выходом.

Я вспомнил, что в холодильнике в общаге меня ждёт ничего, и в животе заурчало.

– Сомневаюсь, что сейчас хоть какие-то нормальные магазины будут открыты.

– А через дорогу от общаги же был круглосуточный вроде?

– Закрыли на ремонт, ещё в том месяце.

Мы вели этот неспешный, бессмысленный разговор, склонившись над препарированной совой, сближаясь головами, в захламлённой, уставленной болванками, пилками и красками пустой мастерской. Лампа безжалостно высвечивала Катины прыщики и катышки пудры на носу, но она всё равно казалась красивой, по-неземному красивой – особенно на таком фоне. Была в этом некая эстетика.

А головы наши тем временем оказывались ближе и ближе, будто мы оба вдруг заклевали носом. Ещё чуть-чуть – и стукнемся лбами.

Со стола янтарными, стеклянными глазами пялилась Фруша.

Я понимал, к чему всё идёт, но в голове всё равно не укладывалось. Если бы я мнил себя неотразимым красавчиком или хотя бы просто прикольным парнем, поверить, что Кате хочется быть со мной, было бы проще. Но если трезво – зачем я ей? Эта долгая переписка, встреча на вокзале, эпизод в её комнате, какие-то намёки, поход в театр, эта мастерская… Зачем? Что ей от меня нужно? Развлекается? От скуки? Смеётся? И главное: почему я думаю об этом сейчас, когда самое время…

– Чаю, сэр! – возвестил Коршанский, с ноги открывая дверь и водружая на приставной стол три разномастные дымящиеся чашки.

Катя нахмурилась, отвернулась и взяла чашку.

– Спасибо, – поблагодарил я и облизал губы. Зажал кисточку с клеем между указательным и средним пальцем, а на большой, придерживая мизинцем, аккуратно нацепил кружку. Чай оказался горький, красный – каркаде. Я сделал несколько глотков и снова принялся за сову.

– Ты, однако, и правда мастер, – с уважением заметил Кеша, глядя, как я работаю. – Говоришь, отец кукольник? А сам? Имею в виду – играл когда-нибудь?

– Конечно, – буркнул я, не отвлекаясь от работы.

– А у нас не хочешь? В молодёжной студии? Как раз начинаем репетировать один любопытный спектаклик…

– Нет, – слишком резко ответил я, дёрнулся и чуть не смахнул плошку с клеем. – Нет, – добавил чуть мягче.

– Зря, – пожал плечами Коршанский. – Кормят у нас на удивление неплохо. Если, конечно, играешь хорошо.

Я встряхнул головой и постарался отбросить дурные мысли. Погрузился в работу, мурлыча про себя. Так и слышал чей-то тонкий, лёгкий голос: от судьбы не убежишь…

Пока я доделывал, Катя молчала, подавая инструменты, Коршанский сначала напевал, потом принялся болтать по телефону. Я переоценил себя, и сова потребовала куда больше возни, чем думалось; когда я наконец закончил, Иннокентий поинтересовался:

– Такси?

– Автобусом доберёмся.

– Уже не ходят.

Я глянул на экран – на миг мелькнуло: ух, пропустил, поди, в этом бункере от мамы звонок, будет сейчас попадос!

А потом вспомнил. Какие уж там пропущенные…

Говорят, в среднем, чтобы восстановиться, нужен год. Но я сомневаюсь, что это пройдёт хоть когда-нибудь. Что я хоть когда-нибудь смогу успокоиться. Перестать думать.

Я и забыл, зачем доставал телефон, – так и спрятал, не посмотрев время. Между тем улица оказалась пустынна, сквер перед театром укутала гулкая пелена, а свежий робкий снег искрился в свете оранжевых фонарей. Чёрные, тонкие и острые ветки обрезанных кустов торчали, как ведьмины пальцы.

– Частник! – звонко завопила Катя. – Побежали, успеем!

И мы припустили к маршрутке, успев вскочить за секунду до закрытия дверей. Я впихнул в салон Катю, створки с шипением съехались за моей спиной, чуть не зажевав рюкзак, а потом маршрутка с грохотом и дребезгом тронулась, и мы расхохотались – холодные с улицы, уставшие, с картонными головами от долгого сидения в пропахшей клеем и ацетоном каморке.

Я прошёл к водителю, галантно заплатив за нас обоих. Маршрутку тряхнуло на повороте, и Катя, дожидавшаяся меня стоя, решила-таки сесть. На ухабе лежачего полицейского нас тряхнуло ещё раз, покрепче, и я тоже плюхнулся на ближайшее сиденье.

Кроме нас и водителя в этой поздней, последней, наверное, маршрутке не было никого. Я мог бы спокойно дождаться ровного участка пути и добраться до Кати – как и она могла бы добраться до меня, – но мы оба предпочли остаться на местах. Сидели друг против друга, она – в конце тесного, залепленного рекламками салона, я – впереди, лицом к ней, спиной к водителю. Меня от такой езды слегка подташнивало, но уж больно весело было подскакивать на кочках и перемигиваться с Катей.

Я сдёрнул со спины рюкзак, устроил его на коленях и упёрся в него локтями. Принялся строить отчаянные рожи. Катя в ответ семафорила бровями. Я только теперь осознал, каким тягостным, душным, забитым воспоминаниями вышел вечер в театре. Я словно прожил несколько дней, а то и несколько недель: время тянулось, как жвачка, прицепившаяся к подошве.

Только вынырнув из-под портика и барельефов, я ощутил, как не хватало воздуха. Только тут, в пропахшем бензином салоне, я понял, что там, в театре, был совсем не я.

По рукам прошёлся озноб. Я вцепился в пряжки рюкзака, поднял глаза на Катю, боясь увидеть в ней знакомые, тонкие, неземные черты. Всё это было наваждением. А эта маршрутка, пустая, с подтаявшим снегом в проходе и грязными разводами на стёклах, везла меня к освобождению. Я мчался в свою комнату, в общагу, где всё было если не радостно, то хотя бы предсказуемо, по-человечески, безопасно. Там куклы почти всегда были куклами. Катя была Катей. А я был самим собой.

На остановке «Студгородок» водитель и не подумал затормозить. Видя, как проплывает мимо знакомая будочка, мы с Катей синхронно бросились к кабине, застучали и завопили. Маршрутка, пыхнув, с лязгом затормозила и выплюнула нас в ледяную ночь. Минуя тёмные дворики, мы в обход добрались до крыльца общежития. Я вдохнул знакомые запахи – грязной кухни, дешёвого линолеума, кальяна – и почувствовал, как наконец приходит покой. Весь день я был напряжён, напружинен, ждал подвоха, ждал ухмылки от этого сладкого средоточия зла – кукольного театра. А теперь наконец расслаблялся – слабели пальцы, слабели, почти подгибаясь, ноги…

Стоя в полутёмном коридоре, я сжал на прощание Катину ладонь и уже почти осмелился сделать то, чему часом ранее помешал Коршанский, когда в кармане зазвенел телефон. В пустынном ночном холле, звонок показался оглушающе, угрожающе громким.

– Алло, – видя Катины глаза близко-близко, проговорил я.

– Олег Крылов? – отозвался приятный женский голос. – Принесёте оставшуюся сумму послезавтра. Кинотеатр «Спираль» на Ленина, девять вечера.

– Что? Что? Чего?

У меня, наверное, глаза вылезли из орбит. Катя схватила меня за плечи. А я чувствовал себя стеклянной или резиновой куклой – бесчувственной, застывшей. Олег спрятался где-то глубоко внутри. Но даже там до него добрались.

Если бы они просто сказали «оставшаяся сумма» – я бы, наверное, решил, что это какая-то ошибка. Но они сказали «Спираль». Они сказали, Ленина, девять вечера. Я слишком хорошо помнил, куда отец относил долги.

Мир, только-только устоявшийся, снова разошёлся по швам.

Глава 3. Наталья

Первой мыслью было бежать в полицию. Второй – затаиться, спрятаться, забрать из института все документы и уехать из города. Третьей – идти к Ярославу. Он совершенно точно водился с криминалом и не особо это скрывал. Возможно, он сумел бы что-то придумать, вопрос был только в цене.

Олег сглотнул. Крепко сжал телефон. По телу расходился ватный, тяжёлый дурман неопределённости.

– Ау-у?.. – вопросительно, почти испуганно протянула Катя.

– Прости. Спокойной ночи. Срочный звонок, – не отдавая отчёта, что именно говорит, механически произнёс он. Выпустил её руку и зашагал к себе. Вошёл. Побоксировал воздух. Не включая света, лёг. И уснул – несмотря ни на что, глубоко, быстро, ухнув в сон, как в прорубь. Снилась Катя, снились графики с последней лабораторной, снилось звёздное небо над гладким озером. Никаких долгов. Никаких бумаг. Никаких кукол.