Дарина Наар – Война сердец (СИ) (страница 16)
Инфансоны — крестьяне, что разбогатели на торговых связях с Буэнос-Айресом, и сеньоры — владельцы крупных угодий и пастбищ, плодились как саранча. Они застроили другую часть города эстансиями и поместьями, полностью монополизировав землю. Тем самым они вынуждали малоимущие слои населения наниматься к ним батраками и прислугой в дома. Плантаторы приобрели вес в обществе, забили кошели золотом, а гостиные — предметами роскоши, но остались столь же невежественными, как и были. Невежество порождает хамство и желание доказать людям, когда-то равным тебе по статусу, что они хуже, унизить их и возвыситься над ними. Вот только подобным поведением новые богатые внушали к себе отнюдь не уважение, а лишь страх и ненависть со стороны тех, кого они гнобили.
В последние годы в Ферре де Кастильо особой жестокостью стал славиться один из землевладельцев: сеньор Сильвио Бильосо — хозяин обширных пастбищ и эстансии под названием «Ла Пиранья».
«Ла Пиранья» представляла собой одноэтажный дом прямоугольной формы, очень длинный, с большими окнами и плоской крышей — асотеей [5], окружённой резным парапетом. Дом скрывался от чужих глаз за раскидистыми жакарандами и пальмами, так плотно прилегающими к стенам, что, казалось, будто они вросли прямо в фундамент. Неподалёку располагались: конюшня, загоны для скота и низенькие тесные домики — жилища батраков.
Едва солнце показало первые лучики, на асотее появился силуэт мальчика. Густые чёрные волосы доходили ему до плеч; на их фоне чересчур бледная для обитателя этих мест кожа выделялась контрастным пятном. Одет он был как гаучо: сапоги со шпорами, рубаха, перепоясанная красным фаха; потёртое кожаное чирипас висело в нескольких местах лохмотьями.
Мальчик с весьма недетским изяществом прошёлся по асотее. Ещё миг, и он перешагнул через парапет. ОП! Одним движением спрыгнул вниз и мягко, будто ягуар, приземлился возле полной женщины, которая что-то варила в чугунном котле.
— АЙ! — женщина взвизгнула. — Ты чего это, с ума спятил? Напугал до чёртиков! С неба что ль свалился?
— Не с неба, с крыши. Не злись, Руфина! — отозвался мальчишка. Его худенькое личико было занавешено длинной чёлкой, из-за которой сверкали удивительно яркие, синие, как сапфиры, глаза. Они стрелами взлетали к вискам, от чего мальчик, временами, походил на одного из представителей семейства кошачьих.
— Когда-нить ты расшибёшь голову, — укорила толстушка. — Разве ж можно так прыгать? Сколько ж раз те говорить-то?
Мальчишка пожал плечами.
— Садись-ка давай есть. У меня всё готово, — Руфина сняла котёл с огня, водрузила его на длинный стол, а затем крикнула зычным голосом: — ЭЙ! Завтрак готов! Все к столу!
Заспанные батраки начали подтягиваться и рассаживаться по лавкам. Руфина поставила перед каждым деревянную плошку и разлила похлёбку.
— Чечевичная похлёбка, — объявила она.
Завтрак прошёл в молчании — перед тяжёлым трудовым днём людям было явно не до задушевных бесед.
— Данте, ты чего сёдня опять на пастбище? — спросил мальчишку нескладный мужчина с лицом, покрытым тонкими шрамами.
— Угу, — Данте с аппетитом уписывал похлёбку.
— Не пойму я, чего ради хозяин тя гонят. Ты ж не батрак, племянник ему как-никак.
Данте хмыкнул.
— Племянник? Ха! Как же. Счастье, что он мне не родной дядя и не папаша, а то б я удавился, — грубо заявил он, запустил руку в волосы и небрежно взлохматил их.
На десерт Руфина принесла целую корзинку яблок и слив. Пока работники эстансии набивали рты фруктами, запивая их водой, Руфина обратилась к мужчине со шрамами:
— Знаешь, Виктор, прав был покойный Мендига, коды говорил: ежели он помрёт, не будет Данте покоя и житья ему не дадут, так и вышло. Скоро сожрут с потрохами, — Руфина вздохнула.
— Офдышмы фютиштимдя, — прошамкал Данте, сверкая глазами из-за чёлки.
— Чего?
— Однажды подавятся, — объяснил Данте, проглотив сливу, и со злостью выплюнул косточку так, что она улетела в противоположный конец стола.
— Учу, учу, всё бесполезно! — покачала головой Руфина. — Скоко раз повторять-то: не говори с набитым ртом.
— Поду-у-умаешь.
Батраки, один за другим, стали вылезать из-за стола и отправляться по своим делам.
Данте, открыв загон, выгнал из него отару овец. Вывел из конюшни лошадь дымчатой масти [6] и запрыгнул на неё без седла.
— Эй, погоди! — крикнул конюх — плюгавый мужичок с рыжей жиденькой бородкой. — Куда без седла то? Убьёшься ведь!
Данте закатил глаза. На губах его мелькнула тонкая ухмылка.
— Ещё ни одна лошадь пока меня не сбросила! — дерзко заявил он. Кажется, страх и чувство самосохранения были ему неведомы. Мальчишка засунул два пальца в рот и свистнул так, что у всей округи заложило уши. Куры и утки, гуляющие по двору, в ужасе шарахнулись в стороны. Данте, подгоняя овечек коротким кнутом, выкриками и свистом, пришпорил лошадь и был таков.
Комментарий к ЧАСТЬ II. Глава 1. Эстансия «Ла Пиранья» —--------
[1] Хосе Моньино-и-Редондо граф Флоридабланка — испанский государственный деятель, в начале правления Карлоса IV — глава министерства.
[2] Алькальд — глава муниципалитета (городской администрации), мэр.
[3] Инквизиция в Испании и её колониях сохранялась не только в средние века, но и вплоть до конца 18 века.
[4] Латифундия — землевладение, занимающее большую площадь. Это асьенды, эстансии и фазенды.
[5] Асотея — плоская крыша эстансии, обнесённая парапетом. Обычно служила террасой или балконом.
[6] Дымчатая — вороная (чёрная) масть с волнистым серебристым отливом.
====== Глава 2. С небес на землю ======
После того, как пастух Хуан Ньетто по прозвищу Мендига [1] спас маленького Данте от расправы фанатичных католиков, минуло двенадцать лет. И не сказать наверняка, был ли Данте счастлив или нет. Скорее, принимал как должное, что люди относятся к нему с опаской.
Некоторое время назад эпидемия чёрной оспы, вихрем пролетев по этим землям, унесла жизни многих людей, в том числе жены и маленького сына Хуана Мендиги. С тех пор Мендига оставался одинок, пока судьба не подарила ему Данте. Пастух частенько говорил мальчишке, что тот — послание небес. Мендига до того привязался к Данте, что наведался в Городской совет к алькальду, дабы официально усыновить ребёнка.
Мендига был беден, но Данте рос не обделённым заботой и любовью. Старший брат Мендиги — местный богач Сильвио не только не желал помогать собственному брату, а так и вовсе от него нос воротил, мотивируя тем, что «ему по статусу не положено общаться со всяким сбродом». Когда Данте исполнилось семь лет, на них с Мендигой свалилась очередная напасть: некто Фулько, зажиточный инфансон, обвинил Мендигу в воровстве. И хотя Мендига отпирался до последнего, доказывая свою невиновность, люди Фулько избили его палками. Три дня спустя Мендига скончался [2].
Так как Данте являлся законным сыном и наследником Хуана Ньетто и носил его фамилию, Сильвио забрал мальчишку к себе. На этом настаивали не только власти Ферре де Кастильо, но также и местный священник падре Эберардо — глухой, подслеповатый и такой древний, что паства его диву давалась, как он умудряется до сих пор быть в своём уме.
Сильвио, его жена Леонора и дети Рене и Хасмин возненавидели Данте лишь за сам факт его существования. Они всячески старались его унизить, обидеть или даже побить. Как только Данте стукнуло девять, Сильвио отправил его пасти овец и коз. Легенды о пожаре в доме Брухо и по сей день передавались из уст в уста. В спину Данте, а частенько и в лицо летели оскорбления и обвинения в сотрудничестве с Дьяволом, в колдовстве и сумасшествии. Лучший дружок Рене Тито — сын того самого Фулько, который приказал расправиться над Мендигой, и ещё пара наглых детишечек стали настоящим проклятием для Данте. Они буквально не давали ему прохода. В результате мальчика достало всё это до самых кишок и он начал давать резкий отпор.
Временами Данте замечал за собой очень странные вещи: например, мог одним махом перепрыгнуть через высокий забор или сигануть с крыши вниз и даже не поцарапаться. Словно в нём было семь жизней, подобных тем, что есть у кошки. Но некоторые явления и вовсе ставили и Данте, и людей, которые их наблюдали, в ступор. Мальчик мог лишь взмахом руки передвинуть с места на место любую вещь, включая тяжёлую мебель, или заставить предметы летать по воздуху. Иногда ему казалось, что внутри него живёт другой человек. Бывало, он даже слышал его голос. Этот голос что-то рассказывал, давал советы или ругался. Вообще-то Данте был добрым и чувствительным мальчиком, но дурная сторона его натуры иной раз вылазила в самый неподходящий момент. Тогда его синие глаза темнели, нежное личико каменело, из ладоней шёл дымок, и он вытворял нечто чудовищное: подбрасывал в кастрюлю с едой ящериц; или незаметно привязывал Рене и Хасмин к ножке стола; или показывал язык Сильвио при гостях, обругав его «навозным жуком»; или уходил ночью в тёмный лес и бродил там до утра. С каждым днём в сердце Данте всё настойчивей крепла мысль убежать из мерзкого дома. Он ненавидел Сильвио. Ненавидел его супругу и отпрысков. Вообще всех ненавидел.
Данте не отдавал себе в этом отчета, но, по сути, никогда не был привязан ни к одному человеку. Разве что к Мендиге. Чем старше становился Данте, тем сильнее росло в нём понимание, что он никому не нужен. Для сверстников он сумасшедший, нищий «нелюдь» — так его величали за необычную внешность и таинственное прошлое, а для семейки Сильвио — обуза, которая мешает им жить счастливо.