Дарелл Швайцер – Секретная история вампиров (страница 50)

— Я же говорил. Только у других. Слабаков. Но не у тебя — ты достойный противник. Я отведал твоей жизненной силы случайными глотками из сновидений и воспоминаний…

— Из моих мыслей?

— Нет. Твоя сила держит эти двери закрытыми. Только из твоих стремлений — и то я ошибался, пока не узнал тебя лучше. Но теперь меня ждет настоящий пир. Ты боишься?

— Нет. Я всегда был любопытным. Математика. Вот что больше всего меня интересует. И в том, что предстоит, тоже есть определенная математика.

Существо, принявшее его облик, склоняется все ближе и ближе. Старик ощущает запах его кожи, льняного белья, волос, его тепло и снова отмечает стремление демона удовлетворить его желание. И в доказательство его догадки по лицу скользит прядь молодых волос. В то же мгновение он чувствует, как кровь из его вен, сердца и мозга начинает безболезненно, а потому еще более пугающе перетекать в существо демона. Он видит и самого демона — все его существо сияет и словно бы расцветает, как обильно политое растение, и молодые глаза — его глаза — выпуклые, сосредоточенные. Слышится сдавленный стон. Наслаждения? Удовлетворения? А затем пронзительный крик, издали, как крик чайки над плато. И все же слова можно разобрать.

— Она обжигает! Твоя кровь — она обжигает!

Старик, не настолько больной, каким он притворялся, поднимает руки, будто хочет обнять любимого сына, и обхватывает демона за талию. Он, к своему удивлению, обнаруживает, что еще достаточно силен — к удивлению их обоих. Он опрокидывает демона и сам ложится на него сверху. Тот сопротивляется, но уже ясно, что его противник выбит из колеи, и процедура прерывается.

Он не дает врагу возможности ни оправиться от изумления, ни отпрянуть. Своими острыми зубами он впивается демону в горло, кусает и рвет его, а потом ощущает во рту вкус крови — растительно-зеленой, бурлящей и склизкой, но не противной, такой вкус бывает у лечебных травяных настоев и листьев герани в салате…

Вампир визжит и мечется на кровати. Что-то произошло. Император, проглотив полновесный глоток зеленого вина, скатывается набок, отпускает жертву и только сейчас замечает, как сильно трансформировался вампир.

Он раздулся, изменил и форму, и окраску. Нет больше того видения, что вытекало из стены, нет и привлекательного молодого человека, изготавливавшего ружья в Тулоне. Теперь, опрокинутый на спину, как вытащенная из воды рыбина, в постели задыхается страдающий от лихорадки и неизвестного заморского ада изможденный и толстый старик. Его осунувшееся лицо состарилось до срока, темные глаза налились кровью, а белки стали желтыми от лихорадки.

Да. Вампир все еще остается его вторым «я», но теперь это его состарившаяся и сломленная сущность. Тем не менее он все еще материален, и хоть при касании кажется не теплым, а скорее липким и влажным, до него еще можно дотронуться.

Его кровь. Его жизненная сила.

Он видел, как люди по нескольку дней шли по пустыне без воды, а потом поглощали галлоны жидкости в каком-нибудь оазисе. Нередко после этого у них на губах появлялась пена, начиналась рвота, и люди умирали. Вампир так долго ждал его крови, обходясь случайными А потом стал поглощать так стремительно, в таком количестве, так жадно… Она обжигает!

Она убивает.

Демон отравился ярким светом, остающимся в крови каждого героя даже тогда, когда он совершает ошибки и становится старым. Наполеона может покорить только Наполеон.

Император встает с кровати и отбрасывает назад пышные черные волосы, спадающие на воротник.

В каждой его жилке, во всех костях в безумной скачке бурлит и бушует жизненная сила вампира, трансформирует его тело вопреки законам времени, возвращает молодость, возможно навечно. То вещество, что содержалось в его крови и отравило противника, полученное от демона, принесло герою только пользу.

Центр Вселенной — как он только мог всерьез подумать, что может умереть? Он бессмертен.

А из дрожащей груды человеческих на вид останков доносится сдавленный стон.

— Ты знал… Ты знал… — по-детски обиженно хрипит демон.

Он отвечает. Теперь он может себе это позволить.

— Не наверняка. Но рискнуть стоило. Всю свою жизнь я строил на рисках. И на том, что втирался в доверие к своим противникам. Раньше. Но теперь… — Он изумленно умолкает. — Теперь я тайный гражданин мира. Ни один остров не может меня удержать. Только целый мир…

Он выпрямляется и поднимает голову. Его манит все сразу. Будет ли его жизнь такой же, как прежде? Или совсем иной? Бог знает.

— Господи! — восклицает он, повернувшись к окну. — Только взгляни на звезды!

И исчезает в воздухе.

Сделка, хоть прошла и не так, как было задумано, совершена.

Несколько мгновений спустя в спальню вбегает один из слуг бывшего императора, услышавший отдаленные крики, принятые им в первую минуту за голоса ночных птиц.

Едва он приближается к постели, как умирающий, приподнявшись, так сильно хватает его, что ошеломленный слуга даже не в состоянии позвать на помощь. Но доктор услышал звуки борьбы и появляется вовремя, чтобы освободить слугу от неожиданно крепкой хватки больного.

Бывший император снова падает на кровать. Обои за его кроватью приобрели устойчивый тускло-зеленый оттенок.

Он живет еще один день, пока дождь хлещет по ветхой крыше дома, и зеленый туман расползается по всем без исключения сырым и тихим комнатам. Порой кажется, что он просит пить, но не может ничего проглотить. В тот вечер буря вырывает с корнями еще одно дерево.

На исходе следующего дня, когда солнце начинает спускаться к водам Атлантики, окружающие понимают, что сердце бывшего императора уже остановилось.

Подкупленный табакеркой доктор в присутствии свидетелей глубоко рассекает брюшную полость мертвого тела и извлекает внутренние органы. Если что-то и оставалось живым в этом теле, его срок, бесспорно, подошел к концу.

Заключение о причине смерти противоречиво и неубедительно. Этот вердикт еще на два столетия останется предметом жарких споров.

После того как тело долгое время пролежало в могиле на зараженном лихорадкой острове Св. Елены, оно было извлечено и с некоторой торжественностью перезахоронено в гробнице из черного хрусталя в самом сердце Франции.

Кое-кто с усмешкой заметил, что Наполеон снова в Париже.

Так ли это?

Первые жрецы и правители Древнего Египта вполне могли принадлежать одному из ранних кланов: боги с головами животных, которым поклонялись египтяне, те демоны и злая магия, которых они боялись, наглядное тому доказательство.

I

трах сковал обе египетские земли, и Верхнюю, и Нижнюю; страх настолько ужасный, что многие выносили его лишь потому, что отказывались в него верить. Но солдату по имени Менхаф повезло меньше. Обстоятельства лишили его счастливого неведения. Доброго дядю, который вырастил двоих сирот — Менхафа и его брата, — убило чудовище, и Менхаф знал, какое именно. Вот почему он сидел в засаде на пыльном плато Дашхур,[27] рядом с большой, но без излишеств построенной гробницей — мастабой, сжимая в руке копье с серебряным наконечником.

Плато в лунном свете выглядело холодным и голым, как место между жизнью и смертью. А если двое его спутников не обманывали, то оно действительно стало таким местом. Все трое оделись в кожаные килты, закрепили на шее воротники из более жесткой, толстой кожи, а тела натерли смесью масла и тертого чеснока. Однако Менхаф чувствовал, как выступивший на теле вонючий пот перебивает запах чеснока. Внутренности сводило от страха, и ему постоянно казалось, что нужно в уборную, а ведь ему доводилось сражаться с ливийскими разбойниками и львами.

Он не издавал ни звука. Его спутники предупреждали об этом несколько раз. В отличие от Менхафа, их лица закрывали маски в виде солнца-сокола. По условиям сделки, которую они скрепили клятвой, ему нельзя видеть их лица до тех пор, пока они не закончат ночную работу. Они взяли с собой гибкие, сплетенные из серебра сети, подобных которым он ранее никогда не видывал, а на поясах у них висели кинжалы из того же металла. Хотя оба выглядели молодыми и сильными, на солдат они не походили. Слишком гладкие руки. Слишком грамотная речь. Менхаф догадался, что перед ним жрецы.

Неподалеку над пустыней вздымалась пирамида фараона Снофру[28] — облицовка из белоснежного известняка в лунном свете слепила глаза. Гораздо дальше, но все же прекрасно различимая, стояла так называемая ломаная пирамида. Ее также построил Снофру. До сих пор Менхаф никогда о них не задумывался, но сейчас его посетила мысль, что еще ни один египетский фараон не возводил настолько величественных гробниц. Конечно же, фараон Хеопс старался изо всех сил превзойти отца.

Почему они поджидали вампира именно здесь?

Ближайший к Менхафу спутник ухватил его за плечо и указал на небо, в точку под яркой луной.

Там появилось черное мельтешащее пятнышко. Оно металось из стороны в сторону, но быстро приближалось. «Обычная летучая мышь, — подумал Менхаф. — Ну и что с того? Разве что близко очень». Но тут его чувство расстояния настроилось, и он осознал, что смотрит вовсе не на пролетающую неподалеку летучую мышь. Пятно находилось дальше чем на полет копья, и оно было неимоверно большим.

Менхаф стиснул зубы и вспомнил о дяде. Гнев пришел на помощь и отогнал страх. Солдат покрепче сжал в ладонях копье с серебряным наконечником. Огромная летучая мышь начала спускаться; поднятый ее крыльями ветер сметал песок с засыпанной крыши мастабы. В воздух поднялись даже мелкие камешки. Пыль оседала на промасленной коже Менхафа. Часто моргая, чтобы очистить глаза, он уставился вверх из своего укрытия у основания гробницы. Хотя он потерял из виду чудовище, когда то опустилось на крышу мастабы, он знал, где оно, и помнил, что пришел, чтобы его уничтожить. Для солдата достаточно.