Дарелл Швайцер – Маска чародея (страница 18)

На узенькой, постоянно петляющей улочке резчиков идолов я постоял немного перед статуями. Здесь можно было созерцать Бель-Кемада, Шедельвендру и других богов, не платя храмовой пошлины, так как резчики, не столь проворные, как остальные торговцы, не спешили прятать идолов. Иногда бог часами разговаривал с кем-то из избранных, и на улице моментально собиралась толпа, а дела у резчиков сразу же резко шли в гору. Скульптуры, созданные в момент божественного вдохновения или после пророческого видения, раскупались практически мгновенно.

Я миновал множество павильонов, торгующих всякой всячиной, посвященной разным богам и разным ритуалам. В одном из них курился ладан, от которого поднимались густые клубы дыма, заполнявшие улицу до тех пор, пока порыв ветра не уносил их прочь. Из другого павильона, завешенного тканью, доносился монотонный барабанный бой.

Считается, что, если просто зайти наугад в один из павильонов, можно узнать божественную волю. Случайный выбор многое определит и многое откроет.

Я не горел желанием узнать собственное будущее или какие-то сокрытые тайны бытия, но почему-то почувствовал настоятельную необходимость сделать свой выбор. Иногда человек ощущает, как пальцы Сивиллы плетут нить его судьбы.

Я пожал плечами и открыл деревянную дверь первого попавшегося павильончика, даже не посмотрев, что на ней изображено.

С минуту мне казалось, что я ошибся, открыв дверь частного дома, убогого жилища бедняка. Я стоял в узком коридоре, в котором висел тяжелый запах. В самом конце его виднелась другая дверь.

Но это был мой выбор. Я закрыл за собой входную дверь и, подождав, пока глаза привыкнут к полумраку, медленно пошел вперед, опираясь о стены вытянутыми руками. Доски скрипели. Сразу под полом вздыхала река.

Открыв вторую дверь, я обнаружил перед собой невысокую лестницу с истертыми и прогнившими деревянными ступеньками.

Кто-то зажег лампу, и я был поражен, насколько странным оказался мой выбор. Дрожащий свет открыл моим глазам переплетение терновых ветвей, тянущихся из сучков в стенах, которые сами были частью рельефа, изображавшего ветви терна без листьев, но с увядшими цветами; казалось, все помещение заполняет одно гигантское темное мертвое растение, тянущееся к деревянной фигуре в центре — к обнаженному изможденному юноше, распятому на шипах: его худые руки и ноги бессильно свешивались вниз, из многочисленных ран сочилась нарисованная кровь. Но больше всего меня ужаснуло выражение нарисованного лица: не затравленность замученной жертвы, которая страдала так долго, что перестала ощущать боль, а совершеннейшее недоумение, словно деревянный юноша только что очнулся от сна и не имел ни малейшего представления, за что был обречен на подобные муки.

Свет мерцал, и казалось, что он смеется.

Я сглотнул слюну и уже собрался уходить, но звук шагов заставил меня обернуться. С потолка, звеня металлическими цепями, спустились лампы, образовавшие у подножия деревянной скульптуры круг, а вокруг ветвей и шипов сгустились тени, как бывает, когда солнечный свет струится сквозь заросли на закате, а вечерний ветерок тихо колышет кустарник.

Появилось двое танцоров в развевающихся легких накидках, совсем дети, один — в черном костюме с крыльями и в маске орла, второй — в гладко отшлифованной белой маске, напоминавшей жемчужину; сцепив руки они медленно закружились вокруг какой-то невидимой точки, и глаза орла не отрывались от безликой маски. Где-то во тьме зазвенели цимбалы. Казалось, все другие звуки растаяли в ночи кроме скользящей поступи танцоров, чей танец показался мне упорной борьбой, борьбой не на жизнь, а на смерть.

Наконец оба они пали ниц перед распятой статуей, а потом убежали прочь, закрывая лица руками — их маски остались лежать на полу, бок о бок, лицами вверх.

Кто-то потянул меня за руку. От неожиданности я чуть не подпрыгнул. Какая-то старуха, подняв лампу, светила мне прямо в лицо. Ее собственное лицо было страшно обезображено, но было ли оно изранено или изуродовано болезнью, я так и не понял.

— Таковы обряды Детей Терна, существующие с незапамятных времен, — сказала она. — Никто не знает, что все это в действительности означает. Возможно, именно тебе, молодой господин, предстоит узнать это, раз уж они привлекли твое внимание и тебе суждено было прийти сюда.

Я поднял взгляд на безмолвно кричащий лик в терновых ветвях и пришел к единственно возможному выводу: в каком-то отношении эта скульптура напоминает меня самого. В чертах статуи не было ничего индивидуального. Это была просто аллегория. Мне даже показалось, что резчик был не слишком искусен.

— Я не знаю.

Я попытался уйти. Она вцепилась в меня.

— Возможно, еще узнаешь. Возможно, это еще придет к тебе. — Она дрожала, и ее дрожь передалась мне. Я понял, ей было крайне важно узнать это. — В конце концов, когда ты сделаешь все, что суждено тебе судьбой, ты сам во всем разберешься.

— Пожалуйста — пробормотал я, роясь в сумке. — Денег у меня все равно нет. Я должен идти…

— Ты сам пришел сюда.

— Это была случайность. Я зашел в первую попавшуюся дверь. Выбрал наобум.

Она покачала головой, словно хотела сказать: «Не стоит отрицать очевидного, мальчик».

Я вырвался из ее рук и побежал — вверх по лестнице, вдоль по коридору и через дверь — на улицу. Никто меня не преследовал. На миг я облокотился о стену, тяжело дыша и щурясь от яркого солнечного света.

Я направился дальше по улице, глазея на добрые деревянные лица богов, останавливаясь то здесь, то там, с трудом протискиваясь в толпе, иногда отворачиваясь и откашливаясь — глаза слезились от курящихся благовоний и дыма кухонных плит, заполнявшего павильончики и собиравшегося под грязными низкими крышами. Мимо проходили группы жрецов, бивших в металлические барабаны, дудевших в рожки, они трясли чашами для пожертвований и извивались в религиозном экстазе. Из-за шума, дыма и голода все смешалось у меня перед глазами в бесконечном водовороте бурного моря.

Я присел на скамейку и вскоре заснул, положив голову на резные ступни Бель-Кемада, Повелителя Цветов, Всепрощающего Бога.

Мне приснился сон, состоявший из причудливого калейдоскопа образов и звуков. Я прекрасно понимал, что сплю, так что этот сон был не божественным откровением, а фантазией моего измученного разума — во сне я разговаривал сам с собой. В моем сне Велахронос, обиженный, перепуганный и рассерженный, ругал меня, потоки крови лились из его многочисленных ран, кровь фонтаном шла у него изо рта каждый раз, когда он пытался заговорить, пока весь город не скрылся под волнами мерзкого красно-коричневого моря. Я плыл в своей лодке среди домов, затопленных по крыши, а солнце ослепительно светило сквозь красноватую дымку. Люди цеплялись за крыши, стены, бревна, мачты затонувших кораблей. Они звали меня, умоляя спасти их, но я не мог. Некоторые проклинали меня, а я не знал, что ответить.

Я греб и греб, и мой отец шел рядом со мной по поверхности необъятного кровавого океана, затопившего весь мир, на нем была мантия чародея и сплющенная маска, когда-то изображавшая птицу. Он что-то настойчиво и обеспокоено шептал мне, но я так и не понял ничего из того, что он пытался мне сказать.

К нам присоединялись все новые и новые люди в масках, пока моя крошечная лодка не оказалась в центре громадной процессии безликих чародеев, и все они одновременно пытались мне что-то сказать, заставить меня понять что-то, угрожая мне — я был просто уверен в этом — и умоляя меня избавить их от мук.

Появилась Хамакина, смеявшаяся, после веселой игры, ее руки и лицо были настолько бледными, что, казалось, светились и мерцали, как фонари, когда она пробиралась сквозь толпу чародеев, то исчезая, то возвращаясь и выкрикивая мое имя. Из всех присутствовавших она одна не была запачкана кровью. Мы же все буквально пропитались ее испарениями, поднимавшимися с поверхности багряным туманом.

Внезапно спустилась непроглядная тьма, словно кто-то сбросил плотный занавес. Мне отчаянно не хватало света, и я соединил ладони. Они слиплись, склеились от густой, наполовину свернувшейся крови. Я с трудом разъединил их, и на них поднялся крохотный язычок белого пламени, внезапно с ревом взорвавшегося и выросшего до небес, словно туман и море были из нефти — казалось, горел даже воздух. Чародеи закричали, забились в судорогах — их разметало во все стороны, подобно куче горящих листьев. Положив весло на колени, я совершенно неподвижно сидел в своей лодке и наблюдал, как меня самого охватывает белое пламя. Но, хотя моя плоть покрывалась пузырями и исчезала и вскоре от меня осталась лишь рассыпающаяся обгоревшая шелуха, я не испытывал боли.

В самый последний момент я увидел серую цаплю, бредущую сквозь огонь и кровь — она часто опускала голову, словно шла по мелководью, отыскивая мальков и лягушек.

Я проснулся от собственного крика, сел, прикрыв рукой рот; глаза мои были широко открыты, сердце трепетало — я обнаружил, что вокруг собралась толпа. Я видел перед собой исполненные благоговейного трепета, изумленные, полные надежды, жаждущие, иногда испуганные лица. Женщина-калека лежала у моих ног. Она тянулась ко мне, умоляя взглядом, неестественным изгибом своего изуродованного тела, словами, которые так и не слетели с ее губ, излечить ее от недуга.