Дарелл Швайцер – Черные крылья Ктулху — 2 (страница 30)
«Зачем?» — хотела спросить Конни, но вместо этого обняла мужа за плечи и прижалась щекой к его шее.
— Я люблю тебя, — произнесла она.
— И я тебя.
Успокоившееся совсем недавно сердце Конни вновь пустилось в галоп, пока она поднималась по лестнице в спальню. Вид уставившегося в экран Рика только сильнее ее растревожил. Конни улеглась в постель и накрылась одеялом, но и это не помогло — напротив, сердце принялось скакать с энергией чистокровного жеребца. Она вглядывалась в потолок, чувствуя, как под ней содрогается матрас. Паническая атака? «Не думай об этом, — сказала она себе. — Поразмышляй о чем-то другом».
Рик. О ком еще было думать? Он сидел за столом, обхватив ноутбук, и изучал последний труд своего отца. Его поведение было необычным, но это случалось регулярно. После каждого ежемесячного паломничества к отцу Рик весь день не находил себе места, а порой и весь следующий день тоже. Сколько бы Конни ни повторяла, что его отец в надежных руках (к тому же расходы на его содержание полностью покрывала страховка), и сколько бы раз Рик ни отвечал: «Ты права, ты абсолютно права», ей было ясно, что муж с этим не согласен. Прежде она ругалась с ним, полагая, что гнев сможет убедить его в том, что он страдает от чувства вины, но это привело к обратному эффекту — Рик стал замыкаться в себе. Конни предложила навещать его отца чаще и готова была даже скорректировать рабочий график, чтобы совершать поездки дважды, а то и трижды в месяц. В конце концов, в чем прок работать менеджером в магазине, если при этом не пользоваться служебным положением? До Олбани совсем недалеко, и там есть неплохие рестораны. Можно было бы так спланировать день, чтобы посетить отца Рика, а потом поужинать вдвоем.
«Нет, нет и нет», — возражал Рик. Незачем ей мучиться, перекраивая свой график (это непростое занятие вызывало у Конни ассоциацию с цирковым клоуном, который жонглирует тарелками, проезжая по тросу на одноколесном велосипеде), тем более что отец все равно не почувствует разницу.
«Он-то, может, и не почувствует, — ответила тогда Конни, — а вот ты — вполне».
Она так ничего и не добилась. Рик все решил еще до того, как выслушал ее аргументы. Он никогда этого не признавал, но Конни была уверена, что мужа сильно травмировали последние несколько месяцев, когда его отец еще пребывал в здравом уме — если это можно было так назвать, учитывая, из-за какой ерунды он постоянно орал на Рика. Гари Уилсон был астрономом, посвятившим последние труды изучению карликовых планет, обнаруженных за орбитой Нептуна в первое десятилетие двадцать первого века. Три названия Конни помнила: Эрида, Седна и Орк. Насколько ей было известно, отец Рика считался ведущим экспертом по исследованию условий на поверхности этих планет и участвовал в разработке программы для космического зонда, который собирались к ним отправить. Сколько раз они с Риком заезжали за ним, чтобы где-нибудь вместе поужинать, и находили его за рабочим столом, разглядывающим изображения этих карликовых планет! В эти моменты казалось, что отец Рика находится за миллионы миль от дома, среди далеких сфер. Задним умом можно было догадаться, что уже тогда он страдал от ранних симптомов Альцгеймера, но стоило Рику встряхнуть отца и сказать: «Папа, это мы», как приступы проходили, и можно было легко поверить в то, что отец всего лишь замечтался.
Лишь когда поведение отца Рика стало совсем непредсказуемым, до них дошло, что с ним что-то не так. Несколько месяцев подряд он не думал ни о чем, кроме одной из карликовых планет — Седны. Как-то раз, когда Конни сидела рядом с ним в закусочной «Плаза», он перевернул бумажную подстилку под посуду и нарисовал посередине звездочку, окаймленную цепочкой концентрических кругов, помещенных в овал. «Это орбита Седны, — сказал он, тыча ручкой в овал. — Один оборот — двенадцать тысяч лет, плюс-минус пару сотен. За всю историю она не была так близко к Земле, как будет в ближайшие два столетия. Когда она в прошлый раз так приблизилась…» — «Что случилось?» — спросил Рик. «Увидишь», — ответил ему отец.
Они так и не увидели. По крайней мере, не воочию. Один из коллег отца Рика позвонил после его выступления в университете, когда недуг Гари Уилсона проявился во всей красе. Конни не раз прослушала ту самую лекцию, как вживую, так и по телефону; а еще у нее сохранилась длинная и довольно сумбурная запись голосовой почты. Она считала себя достаточно образованной, чтобы с успехом участвовать в викторинах, но исследование отца Рика выходило за рамки ее понимания.
И так далее. Удивительным было то, что, излагая свои бредовые умозаключения, отец Рика казался разумнее и добрее, чем когда бы то ни было. Возможно, потому, что Конни не возражала ему столь же рьяно, как Рик, не говорила, что его идеи безумны и что вся его карьера может пойти коту под хвост. Постоянно сталкиваясь с неверием сына, Гари злился и впадал в ярость. Конни знала его семь лет, и с каждым годом он становился все более неистовым. Он требовал, чтобы Конни отвозила его домой, а по приезде принимался звонить Рику и часами изводить его, пока тот не вскипал и не бросал трубку.
Развязка наступила стремительно. Конни даже удивилась, с какой легкостью отец Рика согласился выйти на пенсию и отправиться в дом престарелых. Временами у него случались периоды просветления, когда он несколько дней — обычно меньше недели — напоминал себя прежнего. Он подписал все необходимые документы, согласно которым его отставка из университета и переселение в «Моррисон-Хиллс» вступали в силу. Он спокойно говорил с Риком и Конни, почти не упоминая грядущее возвращение Седны.
Спустя всего лишь два дня после переезда в новые апартаменты, которые были значительно меньше прежних, в голове Гари произошло нечто разрушительное. Подозрения на инсульт томография не подтвердила, и событие осталось для врачей загадкой. Чем бы это ни было, отец Рика перешел в состояние, близкое к ступору, и возвращался в сознание лишь периодически, ведя себя при этом рассеянно и неадекватно.
Разговоры о дальнейшем исследовании его состояния, привлечении новых специалистов и обследованиях в больницах других штатов так и остались разговорами. Конни сомневалась, что ситуация изменится. В доме престарелых хватало жильцов, способных доходчиво высказать свои жалобы при любой подвернувшейся возможности, а на то, чтобы возиться с человеком, чей язык был, образно выражаясь, связан, персонала не хватало.
Столь стремительное ухудшение здоровья отца Рика было шокирующим, но Конни в глубине души даже радовалась тому, что этот процесс не затянулся. Из разговоров с персоналом «Моррисона» она знала, что порой семья больного годами не может понять, что их пожилому родителю требуется помощь. В то же время Рик всегда испытывал в отношении дома престарелых двойственные чувства. Отец вполне мог остаться жить у них с Конни, места хватало. На первом этаже была свободная комната и отдельный туалет. Но ни у кого из них не было времени — а по правде говоря, и желания — ухаживать за ним. Рик согласился отправить отца в дом престарелых с одним условием: через полгода они с Конни заново оценят ситуацию. Этот договор потерял силу, когда с Гари случился тот необъяснимый приступ, доведший его до состояния, требующего более профессиональной помощи, нежели могли предложить Рик и Конни. Каким бы глупым это ни казалось, Конни знала, что муж принял новое несчастье как вселенскую кару за отказ лично ухаживать за отцом.
Конни не поняла, что уснула, пока не заметила, что вместо потолка и стен спальни ее теперь окружает звездное небо. Ее кровать стояла посреди широкой равнины, залитой тусклым звездным светом. Красно-коричневая почва — выщербленная, изрытая и покрытая расщелинами, напоминавшими пересохшие русла рек, — с виду походила на застывшую грязь. Она почувствовала холод. Пусть кожа его и не ощущала, Конни чувствовала, что от такого холода могла бы замерзнуть на месте. Кровь должна была в прямом смысле застыть в жилах, а внутренние органы — превратиться в осколки льда.
Слева по равнине шагала неясная фигура, похожая на одетого в черное человека. Определить точнее было невозможно. Через каждые несколько шагов человек останавливался и разглядывал почву под ногами, изредка нагибаясь и трогая ее рукой. Конни наблюдала за ним настолько долго, что потеряла счет времени. Тут она заметила, что ее постель покрыта фиолетовыми и розовыми цветами орхидей. Скинув одеяло, Конни решилась ступить на красноватую землю и направилась к незнакомцу.