Dante OUR – Кто я?.. (страница 1)
Dante OUR
Кто я?..
Глава 1
Кто я? Я задаю себе этот вопрос сколько себя помню. Кто я? Для чего появился на свет? Очень много вопросов, на которые у меня до сих пор нет ответов.
Первое моё воспоминание: конец 2002 года. Я нахожусь в Доме Гильдейского Потомства – Чанё-вон. Мне пять лет. Я повздорил с мальчишкой моего возраста, уже не вспомню из-за чего. Помню только, что он назвал меня отщепенцем. Слово повисло в воздухе, оно начало чем-то колоть мне по нутру, прежде чем я успел его осмыслить. А потом моя рука сама сжалась в кулак и рванулась вперёд. Удар пришёлся точно в нос. Хруст. И сразу же – кровь. Алая, тёплая, она залила всё его лицо, закапала на чистый кафельный пол.
Тут же сбежались воспитатели. Их голоса слились в тревожный гул: охи, ахи, тяжёлые вздохи. Руки тянулись к тому мальчишке, вытирали кровь, прижимали тампоны к носу, успокаивали. Ни один взгляд не упал на меня с вопросом. Ни один. Абсолютно все они принялись жалеть его, а меня – ругать. Слова сыпались на меня, как холодный дождь, заставляя съёживаться:
– Как ты мог?
– Дикарь!
– Немедленно извинись!
«За что?» – промелькнуло у меня в голове. Я ведь защищал свою честь. Я был оскорблён, и обидчик получил по заслугам. Это казалось мне логичным. Но их лица, искажённые непониманием и осуждением, говорили об обратном. Их интересовал только разбитый нос того сопляка. Моя причина, моя обида – это было никому не нужно. Я был для них пустым местом.
Родителей вызвали на Совет. Я знал, что это такое – специальное собрание за закрытыми дверями, где решали судьбу провинившихся. Я ждал в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене напротив двери. За мной пришла только мама – Ан Сона. Отец, Ан Санхёль, не пришёл. Сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки фраз, строгий, методичный голос заведующей. Голос моей матери звучал тихо, почти беззвучно. Её отчитывали, будто это она врезала тому выродку.
Когда она вышла, её лицо было бледным от усталости. Она молча взяла меня за руку. Её пальцы были холодными. Мы молча пошли домой, и это молчание давило на меня сильнее любых криков. Лишь на полпути она сказала, глядя прямо перед собой:
– Лучше бы обошёлся словами. Кулаки – выбор слабого духом человека.
Я ничего не ответил. Что я мог сказать против этой несправедливости? Я не чувствовал вины. Внутри было только острое, режущее чувство обиды. Чувство, что тот выродок получил гораздо меньше, чем того заслуживал.
По пути мы встретили отца. Он шёл нам навстречу, его шаги были чёткими и быстрыми. Увидев нас, он замедлил ход, губы приоткрылись, чтобы что-то сказать. Мама сделала вид, что не замечает его, чуть прибавив шаг. Я опустил глаза и сделал то же самое. Он стал причиной моей второй, ещё более горькой обиды в тот день. Он не пришёл. Не встал на мою защиту. Я чувствовал его взгляд на своей спине, тяжёлый, пока мы не завернули за угол.
Вечером я лежал в кровати и смотрел в потолок, по которому ползли тени от фонаря за окном. Я снова и снова прокручивал в голове тот удар, тот хруст, лица воспитателей. Был ли я прав? Да. Я был уверен в этом. Но почему тогда всё пошло не так? Почему жалели его, а не меня? Может, потому что ему была нужна помощь? Но разве я не заслужил хоть толику понимания? Ещё вопросы. И снова – ни одного ответа.
В голове чётко сформировалась мысль: «Система». Им всё равно. Им не нужно вникать. Раз им всё равно, то и я не буду ломать голову. Это решение принесло странное, пустое облегчение. Я повернулся на бок и закрыл глаза, пытаясь заснуть под шум лёгкого ветра за окном.
Следующее моё воспоминание относится уже к шести годам. 2003 год. Школа Нефритового Клинка. Средняя школа по качеству обучения. Не самая лучшая в моём родном городе Кисане, но и не самая худшая – так мне сказала мама, когда мы покупали форму. Тёмно-синий китель с нефритовой пуговицей у воротника. Помню, как этот воротник натирал шею.
В первый день я стоял у двери первого курса и чувствовал, как на меня смотрят. В группе было тридцать детей, считая меня, и я был единственным новеньким. Они уже были знакомы друг с другом. Сидели сбившись в кучки, перешёптывались, перебрасывались записками. Их смех звучал как единый, чуждый мне гул. Возможно, они были из одного Дома Гильдейского Потомства. Мне было неинтересно выяснять. Их лица казались подозрительно похожими – одинаково оживлёнными, одинаково чужими. Никто из них не внушал мне доверия.
И я оказался прав. Спустя несколько дней, на перерыве, когда я подошёл к учительнице спросить о задании, кто-то сильно толкнул меня в спину. Я едва удержал равновесие. Обернувшись, я увидел его – Хан Вачжина. Он был крупнее большинства наших одногодок, с толстым, непропорциональным подбородком. Он попытался сделать вид, что это было случайно, разводя руками в наигранном недоумении. Но его лицо – а именно ухмылка, кривая и самодовольная, которая так и не смогла спрятаться в уголках рта, – всё выдавала.
Ярость, до боли знакомая, вскипела во мне. Без раздумий я шагнул вперёд, схватил его за воротник сзади и рванул на себя. Хотел, чтобы он упал, чтобы потом нанести удар. Но он не упал. Он развернулся с неожиданной проворностью, и его толстая рука потянулась к моей шее. Резкий запах пота ударил в нос. Я инстинктивно вывернулся, ударил по его руке, сделал подножку и толкнул что есть силы в сторону доски.
У доски снизу была приколочена металлическая плашка для мела. Он ударился об неё щекой. Раздался глухой стук, а затем – его крик. На его щеке красовался неглубокий, но кровавый порез. Крови было не так много, как тогда, в Чанё-воне, но её было достаточно.
Последовала знакомая суета. Снова вызов родителей. Отец снова не пришёл. Снова мама, бледная, с плотно сжатыми губами, слушала о том, какой я плохой, но уже от наставника нашего курса. Мама Вачжина тоже пришла. Она была удивительно маленькой и хрупкой рядом со своим сыном. «Как у такой женщины родился такой кабан?» – пронеслось у меня в голове с отстранённым любопытством. Но больше всего меня удивило её поведение. Она не кричала, не возмущалась. Она тихо подошла ко мне, опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне, и спросила спокойным, усталым голосом:
– Почему ты это сделал?
Я молчал. Что я мог сказать? Что её сын начал первым? Это уже не имело значения. Мой поступок был фактом. Их фактом.
Мамы извинились друг перед другом за поведение своих детей. Наставник смотрел на меня с нескрываемым раздражением. Дети в классе перешёптывались, бросая в мою сторону взгляды – любопытство к изгою.
И снова, уже в который раз, всплыли те же вопросы: «За что?», «Почему я?». Но к ним прибавился ещё более важный: «Почему за несправедливость по отношению ко мне, остаюсь виноватым я?»
В тот вечер я сделал вывод. В том возрасте он казался мне логичным. Если система всегда принимает сторону того, кто громче кричит или выглядит более пострадавшим, если сопротивление только усугубляет вину, то, может быть, нужно перестать сопротивляться? Может, стоит принять эти правила?
Проверка теории не заставила себя ждать. Через неделю в школу приехал передвижной зоопарк. Нас рассадили в общем холле на складных стульях. В воздухе пахло звериным запахом. Рядом со мной, к моему удивлению, сидел отец. Он молчал, уставившись куда-то в пространство перед собой.
Я пытался наблюдать за зверями: обезьянкой в красной жилетке, попугаем, повторяющим бессмысленные слова. Но внимание моё рассеивалось. Мальчишка, сидевший прямо передо мной, что-то оживлённо обсуждал со своим соседом. И вдруг тот обратился к нему, явно коверкая имя:
– Эй, Рамён, смотри!
Имя прозвучало нелепо, как название лапши. Я фыркнул. Всего лишь короткий, непроизвольный выдох. Но этого хватило.
Мальчишка резко обернулся. Его лицо исказилось от мгновенной злости.
– Надо мной смеёшься? – Прошипел он. Его глаза сузились. – Я тебе челюсть выбью, урод!
Я инстинктивно повернулся к отцу. Ждал, что он что-то скажет. Хоть слово. Хоть окрик. Он должен был защитить. Ведь он был рядом. Он точно слышал.
Но отец не шелохнулся. Он не отвёл взгляда от сцены с дрессировщиком, его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, каменным.
В тот момент внутри что-то окончательно рухнуло. Я отчётливо помню это чувство. Сковывающая обида, разлилась по всему телу, достигнув сердца. Я понял. Я был совершенно один. На этого человека, что звался моим отцом, нельзя было положиться. Он не станет меня защищать. К сожалению, я потратил слишком много лет, чтобы понять, насколько этот человек чужой для меня. Но эта часть истории ещё наступит.
Я медленно перевёл взгляд обратно на мальчишку. Смотрел на него уже не со страхом или гневом, а с холодным безразличием. Он что-то ещё бормотал, тыча в мою сторону пальцем, но его слова теперь доносились как сквозь толстое стекло.
Он гнобил меня после этого каждый день. Колкие слова, подножки, украденный из сумки завтрак. Я не реагировал. Просто принимал это как факт, наблюдая за ним, как за насекомым под стеклом, отмечая методы, повторы, реакцию окружающих. Никто не вмешивался. Система молчала.
А потом наступило лето. Школа опустела. И гнёт временно отступил, оставив после себя лишь тишину, тяжёлую и полную новых, невысказанных вопросов. Вопросов, к которым я уже не искал ответов. Всем было плевать на меня. Никто не хотел помочь, защитить, предостеречь. Все просто наблюдали за тем, как я медленно и неотвратимо становлюсь монстром.