Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 6 (страница 51)

За поселком дорога пошла через потемневший от сырости ельник, чьи тяжелые лапы провисли до самой земли. Асфальт кончился через километр, началась грунтовка, и внедорожник мягко покачивался на рытвинах, как корабль на мелкой зыби.

Михалыч и Рама молчали, Чингиз вел, поглядывая в зеркала, и в машине стояла такая плотная тишина, что я слышал, как шуршит гравий под днищем и редкие камушки постукивают по металлу.

Потом Михалыч кашлянул и сказал:

— Там же человек сто было?

— Около того, — подтвердил я.

— С вилами, — добавил Чингиз.

— И с ружьями, — сказал Рама. — Двое как минимум.

— А ты давно… тут? — спросил Михалыч.

— Полторы недели, — ответил я. — А что?

Михалыч помолчал, глядя на дорогу, затем заржал, а потом, отсмеявшись, буркнул:

— Ладно, Сергей Николаевич, показывай свой санаторий.

Больше он к этой теме не возвращался, начав рассказывать, как неплохо у них все закручивается в «Токкэби» — Михалыч даже собирался лететь в Южную Корею на переговоры, собираясь подмять под себя все российское направление — от Хабаровска до Калининграда. Учитывая, что корейцы пока только начали осваивать наш рынок, для них такой партнер был намного выгоднее, чем прежние владельцы. Тогда же выяснилось, что наемный Роман Романович, ставленник прежних хозяев, не просто сохранил место после моего отказа возглавить фирму, но и сохранил свои десять процентов.

— Серый, ты только скажи, — сказал Чингиз, покосившись на меня. — Гоманыча прогнем, он пять процентов тебе отдаст. Причем с радостью. Уговор такой был.

— Был, — подтвердил Михалыч. — Но при условии, что Сергей Николаевич будет вносить свой вклад в бизнес. Что думаешь?

По здравом размышлении я не стал пока ничего обещать:

— Сейчас выделить на «Токкэби» время не могу категорически. После Нового года — вполне возможно.

На том и порешили.

А через десять минут ельник поредел, и впереди, за просекой, показались два бетонных столба, между которыми когда-то висела арка. «Лесная сказка» начиналась именно с них. Арку давно сняли или она рухнула сама, но столбы стояли — потрескавшиеся, с проступившей арматурой, на одном сохранился обломок жестяной вывески: «…ная ска…»

Угадывалось «Лесная сказка», но с тем же успехом это могло быть «Стиранная скатерть» — буквы сожрала ржавчина.

Дорога за воротами превратилась в две колеи, разбитые чем-то тяжелым — скорее всего, лесовозом. «Крузак» просел на правой рессоре, качнулся, и Чингиз ругнулся вполголоса. «Паджеро» за нами держался увереннее — ему колея была привычнее.

Лес расступился, и перед нами открылась территория санатория.

Вместе с Михалычем я новыми глазами осматривал здание. Тогда, когда приезжал с Геннадием, внимания особо не обращал.

Главное здание было трехэтажное и кирпичное. Наверняка еще сталинской постройки, с колоннами у входа. Колонны облупились до такой степени, что сквозь бежевую штукатурку проступала кирпичная кладка, и здание выглядело так, словно кто-то содрал с него кожу полосами и кусками. Окна на первом этаже заколочены фанерой, на втором часть стекол выбита, часть уцелела и мутно мерцала в тусклом свете. На третьем этаже кто-то повесил занавеску — бледно-голубую, с подсолнухами.

Парк вокруг зарос до состояния молодого леса: березы и осины вылезли на дорожки, продавив плитку, кустарник сомкнулся непроходимой стеной, и от аллей, обозначенных на выцветшем плане у входа, остались только просветы между стволами. Бетонные вазоны, расставленные когда-то по периметру, проросли мхом, а из одного торчала молодая елка — лет пяти, не меньше.

Но стены были крепкие. Полуметровая кирпичная кладка, положенная в те времена, когда на цементе не экономили и за качество раствора можно было сесть. Фундамент не просел. Крыша, насколько я видел, держалась — шифер местами сполз, но стропила стояли. Площадь главного корпуса я прикинул на глаз: тысячи две квадратов, — жаль только, гидроизоляция нарушена — стены влажные, в плесени, но это решаемо. Если фундамент не поплыл, реконструкция вполне реальна.

— Приехали, — сказал я.

Чингиз заглушил двигатель, и мы вышли в плотную лесную тишину, к которой городской человек привыкает минут пять. Холодный чистый воздух изумительно пах хвоей и прелой листвой.

Рама покрутил головой, озираясь, а Витек, выбравшись из машины, присвистнул:

— Ни хрена себе масштаб!

— Советский реабилитационный центр союзного значения, — пояснил я. — Сюда в восьмидесятые людей со всего Поволжья слали — после инфарктов, инсультов, операций на суставах. Триста мест круглогодично. Закрылся в середине девяностых, с тех пор стоит.

Михалыч, не дожидаясь приглашения, обходил здание, трогал стены, заглядывал в оконные проемы. Чингиз шел за ним, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи от холода.

Из служебного входа, боком, протиснулась круглолицая смуглая женщина в телогрейке и резиновых сапогах, с быстрыми испуганными глазами, которыми она зыркала на нас.

Это была Тайра Терентьевна Каюмова, дежурная, бывшая теща Геннадия под номером два, которая проработала здесь сорок лет и была, наверное, единственным человеком, который помнил это место живым.

— Ой, — сказала она. — Ой, а вы кто ж будете?

— Здравствуйте, Тайра Терентьевна, — сказал я. — Это же я. Епиходов Сергей Николаевич, доктор из моркинской больницы. Помните меня? Эти товарищи заинтересовались санаторием, вот, думаем восстановить его. Позволите посмотреть?

Я представил ей Михалыча, а тот — Чингиза, Витька и Раму.

Тайра Терентьевна засуетилась, поправила телогрейку, вытерла руки о фартук и повела нас, то и дело оглядываясь на Михалыча с таким выражением, с каким смотрят на начальство, — с надеждой и одновременно с тревогой.

Маршрут я спланировал заранее: бювет, источник, главный корпус.

Бювет представлял собой отдельную постройку, круглую, с мозаичным панно на стене: олень пьет из ручья, вокруг — ели, горы, солнце. Мозаика осыпалась фрагментами, олень лишился задней ноги и части морды, но то, что сохранилось, было красиво — мелкая смальта, золотые и зеленые тона, ручная работа. Внутри пахло сыростью и минералкой — характерный такой запах. Четыре краника на стене, три из которых заржавели намертво, а из четвертого — крайнего левого — вода чуть прокапывала, оставляя на фаянсовой раковине рыжий подтек.

— Работает? — спросил Михалыч, кивнув на кран.

— А как же. Сейчас включу напор из источника, — сказала Тайра Терентьевна с такой гордостью, будто лично его пробурила. — Тридцать два метра скважина. Ни разу не иссяк. При Союзе бутилировали — на весь Марий Эл поставляли.

Она подергала рычаги, раздался тихий гул, как и в прошлый раз и с краника потекла вода.

Я подставил ладонь, набрал воды и с наслаждением глотнул, ощутив солоноватый плотный вкус с отчетливой кислинкой. Язык слегка пощипывало — обычная реакция на минеральную воду с высоким содержанием сульфатов и гидрокарбонатов.

— Вода уникальная для этого региона, — сказал я Михалычу. — Минерализация четыре и шесть. Ближайшее, что на нее похоже, — «Нарзан» и «Ессентуки-4», и то совпадение частичное. В Марий Эл такого больше нет. В Татарстане тоже. До Кавказа две тысячи километров, до Чехии с ее Карловыми Варами и того больше. А здесь все под ногами. Скважина действующая, источник, как сказала Тайра Терентьевна, неиссякаемый — все работает.

Михалыч наклонился к крану, набрал пригоршню, выпил. Поморщился — вода была не из самых приятных на вкус, но кивнул.

— Похоже на «Ессентуки», — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Дальше.

Я повел их к источнику — открытому выходу на поверхность, метрах в ста от бювета. Вода сочилась из-под замшелого камня, собираясь в бетонный резервуар, оттуда по трубе шла в бювет. Вокруг резервуара лежала белесая жирная глина с характерным маслянистым блеском.

— А это что? — спросил Чингиз, ткнув носком ботинка в глину.

— Лечебная грязь, — сказала Тайра Терентьевна и снова просияла: — Местные всегда ходили, набирали. На суставы, на спину. Мой батюшка, покойник, говорил — по качеству не хуже Баден-Бадена.

— А он бывал в Баден-Бадене? — хмыкнул Чингиз.

— Бывал, чего ж не бывать, — с вызовом ответила Тайра Терентьевна.

Тем временем Рама скептически смотрел на грязь и явно скучал. Витек, напротив, присел, потрогал пальцем, покатал между подушечками и понюхал.

— Жирная, — сказал он с видом знатока. — Скользкая. Как масло.

— Витек, ты что, бальнеолог? — спросил я.

— Я три года в Кисловодске жил, — с гордостью сказал Витек. — Мне про пользу грязи рассказывать не надо.

Осмотрев источник, мы прошли в главный корпус. Тайра Терентьевна открыла служебный вход ключом из тяжелой гремучей связки — штук тридцать ключей на стальном кольце. Внутри царил полумрак, линолеум вздулся пузырями, стены зеленого больничного цвета. Длинный коридор с высокими потолками и дверями по обе стороны — палаты, процедурные, кабинеты. На стене висел стенд «Лучшие работники 1992 года», некачественные фотографии выцвели до неузнаваемости, но рамки держались. Рядом выцветший плакат: «Здоровье — величайшее из благ!». Над дверями висели бирюзовые таблички с номерами кабинетов.

Михалыч шел впереди, не задавая вопросов и иногда останавливаясь, что потрогать стены, поковырять ногтем штукатурку, заглянуть в палаты. В одной сохранилась железная, с панцирной сеткой кровать, застеленная суконным одеялом. Рядом стояли тумбочка и графин без крышки. На подоконнике стоял засохший кактус в горшке, совершенно мертвый, но каким-то образом не опрокинувшийся за тридцать лет.