Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 6 (страница 38)
— Борьку видел, Сергей?
— Видел. Чистые легкие, температура в норме, аппетит появился. Через три–четыре дня выпишу.
— Хорошо. — Он помолчал, вращая стакан с компотом. — А ты знаешь, что завтра собрание?
Я посмотрел на него, и он ответил спокойным, но чуть усталым взглядом.
— Слышал, — кивнул я. — Чепайкин?
— Чепайкин, — подтвердил Николай Борисович. — И не только. Бабы из регистратуры, Лида, Фролова. Весь район гудит, Сергей Николаевич. Двести с лишним подписей, говорят. Что ты думаешь?
— Думаю, что мне от этого собрания ни жарко, ни холодно. Александра Ивановна решит, как решит, и двести подписей для нее — что комариный укус.
— Может, и укус, — согласился Николай Борисович. — Только комар, знаешь, если в ухо залетел — спать не дает. А над ней еще министерство. И район.
Он допил компот, поставил стакан и поднялся.
— Я тебе так скажу, Сергей. Я в этой больнице двадцать два года. Ачикова помню интерном — он за мной хвостом ходил, инструменты ронял, однажды физраствор с лидокаином перепутал, хорошо, что вовремя заметили. И Александру Ивановну помню молодой — толковая была. Злая, но толковая. А потом обозлилась на весь мир и перестала врачевать, стала администрировать. Это, Сергей Николаевич, две разные профессии. К тому же… власть, она людей портит.
Он забрал поднос и ушел к мойке. Я же, раздумывая над его словами, обратил внимание, что за соседним столом две санитарки тихо обсуждают завтрашнее собрание.
— Говорят, в администрации в большом зале соберутся, — доносился шепот. — Придут все.
— А Сашуля знает?
— Знает. Вчера Лиде звонила и орала так, что та до сих пор вся трясется.
Я доел рассольник, убрал поднос и вышел. По коридору быстро шла Фролова с охапкой стерильного белья. Увидела меня, вспыхнула, кивнула коротко и пошла дальше.
После обеда день потянулся несколько тоскливо. Пара перевязок, заполнение карт, короткий обход. Телефон молчал, Система не тревожила, и я уже дописывал последнюю выписку, всерьез подумывая о чае, когда вселенная решила, что хватит Сереге прохлаждаться, давно не подкидывали ему проблем.
Экстренного привезли в половине пятого.
— Сергей Николаевич! — В кабинет влетела паникующая Лида. — В приемном острый живот. Мужчину привезли из Шиньши, на «буханке». Состояние тяжелое.
Я отложил ручку и рванул за ней.
В приемном пахло бедой — холодным потом, сигаретным дымом, навозом с резиновых сапог, которые никто не снял, и чем-то металлическим. Там на каталке лежал крупный, жилистый мужчина лет сорока. Лицо его было бледным до серости, со лба катился липкий пот, а мутные глаза жмурились от боли. Рядом стояла женщина — тоже крупная, в наспех накинутом пуховике поверх домашнего халата.
— Ринат Хабибуллин, сорок два года, — быстро доложила Лида по дороге. — Работал с болью в паху несколько дней, думал — потянул. Сегодня поднял мешок с комбикормом и ощутил острую боль, упал. Доставлен родственниками.
Я подошел к каталке.
— Ринат, меня зовут Сергей Николаевич, я хирург. Покажите, где болит.
Он, не открывая глаз, ткнул рукой в правую паховую область. Живот был напряжен, с выраженной защитной реакцией, но еще не доскообразный, как при разлитом перитоните, что указывало на выраженное раздражение брюшины. При пальпации правой подвздошной области проявлялись резкая болезненность и мышечный дефанс, то есть непроизвольное защитное напряжение мышц.
Я осторожно прощупал паховый канал и нашел то, что искал: плотное, невправимое выпячивание — грыжевое содержимое не возвращалось обратно в брюшную полость. Оно было болезненным при надавливании и без кашлевого толчка (при кашле грыжа не увеличивалась, что говорило о ее ущемлении). Кожа над выпячиванием была слегка гиперемирована — покраснение указывало на начинающееся воспаление.
Картина, в общем-то, была яснее некуда. И мне даже не требовалась Система, чтобы сложить куски воедино, хотя она, конечно, подтвердила все до запятой.
Судя по всему, Ринат ходил с паховой грыжей не первый месяц, а скорее всего, и не первый год, потому что мужики устроены одинаково: пока не упадут лицом в асфальт, к врачу не пойдут.
Грыжа сама по себе штука неприятная, но житейская, если вовремя прооперировать. Только вот Ринат, видимо, решил, что само рассосется, и продолжал таскать мешки с комбикормом. Петля тонкой кишки постепенно вышла через паховый канал в грыжевой мешок, а сегодня при очередном рывке ворота сжались, стиснув ее намертво. Участок кишки оказался в ловушке: кровоснабжение к нему поступало все хуже, ткань начинала голодать и погибать. Содержимое кишечника выше этого места скапливалось, не имея прохода дальше, и живот вздувался на глазах.
Именно поэтому обтурационная непроходимость, поэтому тахикардия сто двадцать и давление поползло вниз. Организм уже сигнализировал болевым шоком, а кожа у Рината была серой и влажной, как у человека, которому по-настоящему плохо. Причем очень плохо. Ишемия, к счастью, была пока начальной, а значит, если освободить кишку в ближайшие пару часов, оставался шанс обойтись без резекции. Но, если промедлить, начнется некроз стенки, за ним перфорация, перитонит, а перитонит в районной ЦРБ равнялся приговору.
Сколько времени оставалось до некроза, точно сказать было невозможно. Счет мог идти на часы, а иногда и на десятки минут.
— Давно болит? — спросил я.
— Дней пять… — выдавил Ринат. — Думал, само пройдет…
Да уж… Пять дней мужик таскал мешки и ворочал солому с ущемленной грыжей, которая каким-то чудом то ущемлялась, то отпускала, пока сегодня не решила ущемиться окончательно.
— Лида, вызовите Ачикова и Николая Борисовича, — хмуро сказал я. — Готовьте операционную.
— Ачиков дежурит, он в ординаторской.
— Отлично.
Ачиков появился через пять минут. Подошел к каталке, глянул на пациента, потрогал живот двумя пальцами и повернулся ко мне.
— Ущемленная паховая, — констатировал он. Тут спорить было не о чем, даже Ачиков видел очевидное. — Надо в областную. Вызываем санавиацию.
— Сергей Кузьмич, — спокойно сказал я, потому что кричать на коллегу при пациенте — последнее дело. — Давайте отойдем.
Мы отошли на пару шагов, чтобы мужик не слышал, и я сказал:
— Посмотрите на него. Кишка ущемлена минимум несколько часов, уже начинается ишемия. До Йошкар-Олы два часа по зимней дороге. Санавиация, если прилетит, — час–полтора на организацию. За это время будет некроз и перитонит.
— Это не наш уровень, — повторил Ачиков, скрестив руки на груди. Потом достал телефон и набрал Александру Ивановну, потому что это был его первый и единственный инстинкт в любой сложной ситуации. Трубку она не взяла. Ачиков набрал еще раз, послушал гудки и убрал телефон.
— Не отвечает, — сказал он так, будто это меняло диагноз.
Я определил его истинные мысли через настроение: