Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 6 (страница 22)

— Люди не меняются, — сказал я, глядя на мелькающие за окном дома. — Меняются обстоятельства.

Чингиз покосился на меня, хмыкнул, но ничего не сказал, и мы поехали дальше в молчании.

Уже возле моего дома я все же решился:

— Чина, скажи Михалычу, я кое-что интересное присмотрел в Марий Эл. Что именно говорить не буду, а то вы люди хозяйственные, сразу себе отжать захотите. А мне от вас пока только деньги нужны.

— В долг? — ухмыльнулся Чингиз.

— За долю. Но тема небандитская, и когда отобьется — непонятно. Зато дело благое по всем понятиям, так что спроси Сан Михалыча, если ему интересно, пусть приезжает в Морки.

— Зачем?

— Затем, что такое надо показывать, а не рассказывать.

На том и порешили, а тут уже и доехали.

Чингиз высадил меня у дома, помог занести коробку и уехал, коротко просигналив на прощание.

Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым. Я решил пройтись до магазина в нашем доме, проведать Светку а заодно прикупить что-нибудь домой, и по дороге заметил на лавке у детской площадки человека.

Мужчина лет пятидесяти, в потертой куртке и вязаной шапке, сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Не пьяный — взгляд трезвый, руки не дрожат. Просто сидел и смотрел в пустоту.

Я остановился рядом.

— Все нормально?

Он медленно повернул голову, посмотрел на меня без интереса.

— Уволили, — горько сказал он. — Двадцать лет на «Оргсинтезе» отпахал слесарем! А сегодня вызвали и сказали: оптимизация штата, извините, собирайте вещи.

Я промолчал, не зная, что сказать, а он снова уставился перед собой и прошептал:

— Двадцать лет, понимаешь? Жена, двое детей, ипотека. А тут — оптимизация… гребаный насос!

Слова тут были лишними. Я знал это по себе: когда все летит к чертям, утешения звучат фальшиво, а советы — оскорбительно. Поэтому просто сел рядом на мокрую лавку и тоже уставился в серое небо. Дело клонилось к вечеру.

Минута прошла в молчании, потом еще одна. Мужчина покосился на меня с удивлением, но ничего не сказал.

Наконец я встал и сказал:

— У меня месяц назад было хуже. Уволили, обвинили в смерти трех человек, подали иск на девять миллионов, а кредиторы грозились сломать ноги. Справился. И вы справитесь.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его что-то дрогнуло.

— Удачи, — сказал я и пошел дальше.

— Спасибо, — кивнул он.

Иногда и простое молчание тоже бывает поддержкой.

А дома я разгрузил коробку с Vasorelaxin-X, убрал в холодильник и сел на кухне с кружкой чая.

За окном темнело. Завтра нужно будет ехать обратно в Морки.

***

Уснул я накануне рано, а потому проснулся тоже рано, в половине шестого утра, от тишины, какой в Морках не бывает. Там по утрам орали петухи, скрипели ворота, а соседская бабка громко костерила козу за то, что та опять сжевала белье с веревки. Здесь же, в ставшей мне домом Серегиной квартире, было тихо, как в операционной до начала смены. Даже вредный песик молчал.

Я полежал минуту, глядя в потолок и собирая мысли в кучу. Сегодня воскресенье, двадцать третье ноября. После обеда надо выдвигаться обратно в Морки, к отработке, к Александре Ивановне с ее непонятной ко мне ненавистью, к Ачикову и его мелким пакостям. Впрочем, и к Венере тоже, а это уже совсем другое настроение. А еще же Валера и свинский Пивасик.

При мысли о Венере я невольно улыбнулся, хотя тут же одернул себя — нечего лыбиться в потолок, как подросток после первого свидания. Пивасик, судя по молчанию Венеры, так и не нашелся, и от этого на душе было тревожно: суслик этот хоть и стервец каких поискать, но уже как-то стал частью быта, да и не сезон сейчас для полетов над Морками.

Следующий час прошел как обычно — ритуалы пробуждения, пробежка с хмурой невыспавшейся и на удивление молчаливой Танюхой и возвращение в пустой дом. Никто не орал, не требовал жрать, не летал под потолком и не крался по карнизу.

Сварив кофе, я соорудил яичницу из трех яиц с помидорами, луком и зеленью и съел ее за столом у окна, задумчиво глядя на двор. Воскресное утро выдалось пасмурным, но без дождя, и детская площадка пустовала — только мужик с бульдогом неторопливо нарезал круги вокруг песочницы. Вернее, пес нарезал, активно вынюхивая вражеские следы, а мужик зевал и обреченно ходил за ним.

Телефон зазвонил, когда я уже допивал кофе. На экране высветилось «Марина Носик», и я ответил, мысленно приготовившись к робкому шмыганью и длинным извинениям за беспокойство — Марина без этого разговор не начинала.

— Сергей, здравствуй! — бодро сказала она. — Извини, что так рано утром в воскресенье, я понимаю, что ты в Марий Эл, но у меня короткий вопрос…

— Слушаю, Марина.

— Помнишь, я говорила про книгу? Для диссертации?

Я не помнил, но на всякий случай ответил положительно. Мало ли, может, Танюха забыла упомянуть.

— Сергей, в общем, ты не знаешь, где я могу найти «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание?

— Э… В интернете смотрела?

— Да, но это не то издание. Я все обыскала, Сергей Николаевич, честное слово: «Авито», букинисты, университетская библиотека, республиканская, даже в Москву звонила в Ленинку — у них экземпляр есть, но на руки не дают, только в читальном зале. А мне нужно именно свой, чтобы с пометками работать, с закладками…

— Помню. И что?

— Ну вот… — сказала она, чуть сникнув. — Может, у тебя какие-нибудь контакты есть? Кого-нибудь из старых профессоров? Мне первое или второе издание — там клинические наблюдения, которые из поздних перепечаток вырезали…

Я задумался. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, он же архиепископ Лука — легендарная фигура в отечественной хирургии. Его «Очерки гнойной хирургии», впервые изданные в тридцать четвертом году, а потом переизданные в сорок шестом, до сих пор считаются классикой, и ранние издания действительно содержали уникальные описания клинических случаев, которые в современных переизданиях сократили по цензурным и редакционным соображениям. Для диссертации по гнойно-некротическим осложнениям после ампутаций — вещь незаменимая.

— Марина, к сожалению, навскидку не могу помочь, — признался я. — У меня самого такой книги нет, а московские связи… Ну, разве что Маруся поищет по архивам НИИ, но это небыстро.

— Я понимаю, — горестно сказала она и шмыгнула носом. — Спасибо, что выслушал. Извини за беспокойство…

— Подожди, — сказал я, потому что в голове вдруг щелкнуло. — Подожди секунду.

Альберт Каримович. Бывший профессор истории из сто восьмой квартиры в соседнем подъезде. Библиофил, каких свет не видывал, — у него в квартире книг больше, чем в районной библиотеке, причем половина из них была собрана еще в советские времена, когда хорошую книгу ценили дороже мебели. Я вспомнил его стеллажи до потолка, стопки на полу, потертые переплеты, и подумал, что вполне может быть.

— Марина, я кое-что придумал. Перезвоню через час, ладно?

— Конечно! — воскликнула она, и голос подскочил на октаву. — Конечно, Сергей!

Я повесил трубку, натянул куртку и вышел из квартиры.

Без происшествий дошел до соседнего подъезда, поднялся на нужный этаж, позвонил в дверь и стал ждать, слушая, как за ней шаркают тапочки.

Замок щелкнул не сразу — Альберт Каримович отпирал обстоятельно, в два оборота, и когда дверь наконец открылась, передо мной оказался невысокий худощавый старик в вязаном жилете поверх клетчатой рубашки. Седые волосы были аккуратно зачесаны назад, на носу сверкали очки в тонкой металлической оправе, а в правой руке была раскрытая книга.

— Сергей? — удивленно переспросил он и расплылся в улыбке. — Вот так гость! Заходи, заходи, дорогой! Кофе будешь?

— Буду, Альберт Каримович, если не отвлекаю.

— Да от чего отвлекать-то? — Он посторонился, пропуская меня в прихожую. — В который раз вот перечитываю «Мастера и Маргариту» и каждый раз нахожу что-то новое. Заходи, разувайся.

Квартира у профессора была, как и прежде, книжным лабиринтом — полки от пола до потолка занимали три стены в гостиной, стопки книг и журналов громоздились на подоконнике и даже на стульях, а воздух был настоян на старой бумаге так густо, что хотелось вдохнуть поглубже. Впрочем, во всей этой книжной стихии было чисто и опрятно: пол вымыт, на столе кружевная салфетка под лампой, а кухня насквозь пропитана ароматами свежесваренного кофе.

Альберт Каримович усадил меня на диван, единственное место, свободное от печатной продукции, и ушел за кофе, а вскоре вернулся с двумя чашками и вазочкой с засахаренными орешками.

— Ну, рассказывай, — сказал он, устраиваясь в кресле напротив. — Как жизнь? Тебя же, говорят, в деревню какую-то занесло?

— Все-то вы знаете, Альберт Каримович, — улыбнулся я. — В Морки, Марий Эл. Работаю врачом в районной больнице.

— Ну надо же! — Он покачал головой с одобрением. — А ведь я помню, Сережа, как совсем недавно ты самостоятельно по лестнице подняться не мог — так шатало. Честное слово, я уж думал, пропадешь совсем.

Я промолчал, потому что отвечать тут было нечего — прежний Серега действительно катился в яму, и соседи имели полное право думать, что дно уже близко.