Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 5 (страница 47)
Пожав плечами, я кивнул:
— Приглашай.
Дядя Пашивек оказался крупным мужиком лет под шестьдесят, с обветренным багровым лицом и мощными руками. Вошел и сразу занял полкабинета своим присутствием.
— Садитесь. — Я указал на стул. — Рассказывайте.
— Токтор. — он произнес это с характерным марийским акцентом, превращая «д» в мягкое «т». — Мушкыр коршта!
Я посмотрел на Венеру, и она перевела:
— Живот, говорит, болит.
Раздраженный моей непонятливостью, Пашивек быстро проговорил по-марийски, а потом перешел на ломаный русский:
— Изжога замучила! Как будто кол в грудь вбивают, и горечь во рту по утрам, аж сплюнуть хочется.
Венера, устроившаяся за своим столом с амбулаторной картой, едва заметно кивнула, подтверждая перевод.
— Давно? — спросил я.
— Да уж год, наверное. Или два. Салика моя говорит, чтобы к врачу шел, а я все думал, само пройдет.
— Жена, значит, виновата?
Пашивек насупился.
— А кто ж еще? Стряпня ее довела! Жирное все, жареное. Я ей говорю — полегче надо, а она свое гнет.
Я активировал Систему, привычно фокусируя внимание на пациенте.
Система показала все, что нужно. Типичное сочетание двух рефлюксов, которые часто существуют вместе и усиливают друг друга. Гастроэзофагеальный означает заброс кислого содержимого желудка в пищевод из-за слабости нижнего сфинктера — отсюда изжога. Дуоденогастральный идет в обратную сторону: желчь и панкреатические ферменты из двенадцатиперстной кишки забрасываются в желудок. Они не кислые, но химически агрессивные, повреждают слизистую — отсюда горечь во рту и желтый налет на языке.
— Рот откройте, — велел я.
Пашивек послушно разинул пасть. Язык был обложен желтоватым налетом, особенно ближе к корню — все как Система и показала.
— Угу. Ложитесь на кушетку, живот посмотрю.
Пока он, кряхтя, устраивался и стягивал рубаху, я продолжал осмотр. Живот мягкий, но болезненный вверху и справа под ребрами. Печень не увеличена, желчный пузырь не прощупывается.
Я надавил под правой реберной дугой — в так называемой точке Кера — и попросил его глубоко вдохнуть. Обычно так проверяют желчный: на вдохе он опускается и становится чувствительнее и, если с ним неладно, сразу дает о себе знать.
Пашивек поморщился, но стерпел — боль была неприятной, но не резкой.
«Реакция есть, — отметил я про себя и сел обратно за стол, пока он одевался. — Значит, желчь тоже участвует, хоть и без остроты».
— Значит, так, Пашивек. Слушайте внимательно, а вы, Венера Эдуардовна, переводите, если ему вдруг что будет непонятно. Пашивек, у вас два клапана не держат.
— Каких клапана? — Он уставился на меня с недоверием.
— В желудке. Один должен закрываться сверху, чтобы кислота из желудка не лезла в пищевод. Это он у вас пропускает — отсюда изжога, жжение за грудиной. Второй клапан снизу, между желудком и кишечником. Он тоже слабый, и через него желчь из кишки льется обратно в желудок.
Я взял лист бумаги и быстро нарисовал схему: желудок, пищевод сверху, двенадцатиперстная кишка снизу, два кружка на местах сфинктеров.
— Вот смотрите, кислота идет вверх, — объяснил я и нарисовал стрелку. — Желчь идет вниз, в желудок. Обе жидкости агрессивные, обе разъедают слизистую. Понимаете?
Пашивек наклонился над рисунком, сдвинув брови, а Венера ему перевела сказанное.
— Как две дырки в ведре, — добавил я. — Одну заткнешь — через другую течет. А они еще и друг друга усиливают.
— И чего делать? — хмуро спросил он.
— Лечение я сейчас назначу, но нужно еще обследование — УЗИ живота, печень, желчный, поджелудочную проверить. И ФГДС через пару месяцев, посмотреть, как заживает.
— Это чего такое, ФГДС?
— Фиброгастродуоденоскопия. Это когда трубку глотаешь, а камера внутри желудка смотрит, что там да как. Но это потом, для контроля. Сначала полечим, потом проверим результат.
Пашивек заметно расслабился — перспектива лечения без немедленной «трубки» его явно порадовала.
— А жрать-то чего теперь?
— Дробно. — Я загнул палец. — Пять-шесть раз в день, маленькими порциями. Последний прием за три-четыре часа до сна, не позже. Исключить жирное, жареное, копченое, алкоголь.
— Совсем никакой алкашки нельзя, что ли? — с неподдельным страданием в голосе спросил Пашивек. — Даже пива?
— Совсем. Ни грамма. Потому что алкоголь расслабляет те самые клапаны, которые и так не держат, а вдобавок раздражает слизистую.
— А по праздникам?
— По праздникам тоже. Пашивек, вы что, хотите, чтобы желудок сам себя переварил? С такими забросами до язвы недалеко, а дальше… Дальше все это может превратиться в непоправимое, это понятно?
Он вздохнул так, будто я отнял у него смысл жизни.
— Еще, — продолжил я. — Рекомендую спать с приподнятым изголовьем. Подложите что-нибудь под матрац или ножки кровати с той стороны, где голова, примерно сантиметров пятнадцать-двадцать.
— Это зачем?
— Чтобы кислота по ночам в пищевод не затекала. Гравитация будет работать на вас, дядя Пашивек, а не против.
Венера записывала, склонившись над картой. Пашивек смотрел на меня так, словно я говорил на марсианском.
— Кофе тоже нельзя, — добавил я. — И мяту, шоколад, цитрусовые — тоже. Из лекарств: омепразол по двадцать миллиграммов утром натощак — он снижает кислотность. Итоприд перед едой — улучшает моторику желудка и уменьшает заброс. И гевискон или альмагель на ночь, если изжога будет мучить. Все это в аптеке без рецепта. Венера распишет дозировки.
— Шоколад я и так не ем, — буркнул он. — Бабская еда.
— Вот и хорошо. Через месяц приходите, посмотрим динамику. Если лучше не станет — тогда и ФГДС сделаем, глянем, что там внутри.
Пашивек тяжело поднялся.
— А Салика моя, выходит, ни при чем?
— Салика, может, и при чем, если жирным кормит. Но вы и сами тоже хороши, потому что питание, алкоголь, режим — это ваша ответственность, не ее.
Он хмыкнул, но без злости, и мягко проговорил:
— Ну, спасибо, токтор. Строгий ты.