Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Книга 6 (страница 2)
Один, пожилой, хрипло бормотал:
— Петрович… как же ты так…
— Давно с ним это? — спросил я санитаров строгим голосом, чтобы пресечь панику.
— Давно, — хрипло ответил тот, что постарше, седой и чуть сгорбленный. — Часа полтора его колбасит точно.
— Если не больше, — добавил второй, помоложе, рыжий. — Может, и все два с половиной.
— Почему же раньше не привезли? — возмутился я, бросившись к пациенту.
— Обычно за пятнадцать минут у него проходит, — виновато ответил пожилой, с усилием удерживая бьющегося в судорогах мужика. — Так-то он смирный. А вот нынче что-то не прекращается… Какая-то дичь, мать ее так!
Петровича опять выгнуло дугой.
— Держите же его! — нервно воскликнула Зинаида, заламывая руки.
Я ее понимал, потому что вид у Петровича был страшный. Даже меня капитально проняло.
Оба санитара навалились на Петровича, но удерживали его еле-еле, с трудом.
Дежурная медсестра, имени которой я не знал, уже бежала навстречу с кислородным баллоном.
Петровича опять выгнуло.
— Время! — сказал я, прерывая суету. — Работаем! Диазепам, десять миллиграммов, внутривенно, медленно, под монитором! Сатурация, давление!
Каталку с лязгом и грохотом покатили в реанимационный зал. Судороги не отпускали больного. Его тело так сильно колотилось о жесткий матрас каталки, что санитары еле удерживали, глаза закатились, и были видны только голубоватые белки в алых пятнах от лопнувших капилляров. Не отрывая взгляда от мужика, я быстро нашел вену на руке — тонкую, нитевидную, почти невидимую.
— Придержите! — велел я.
Старший санитар кивнул и навалился на руку всем телом.
Игла вошла с первого раза. Шприц двигался медленно и плавно, дозируя препарат.
— Сатурация падает! Восемьдесят пять! — крикнула дежурная медсестра, приклеивая датчик к пальцу.
— Подайте кислород, маска! Интубационный набор наготове! — скомандовал я.
Пошли секунды, которые показались мне часами.
Лекарство действовало. Но медленно. Слишком медленно.
И тут я заметил, что дикие конвульсии стали реже, затем сменились мелкими нечастыми подергиваниями, тремором, и наконец тело Петровича, облитое холодным потом, обмякло, безвольно раскинувшись на каталке.
Я кинул санитару — отпускай.
Он облегченно выдохнул, разминая затекшие кисти.
Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Прервал ее только прерывистый, хриплый вдох пациента.
Но я не расслаблялся. Мои пальцы легли на его шею, ища пульс. Нащупал — пульс был неровный, частый, но уже ощущался отчетливей.
— Давление?
— Поднимается, сто на шестьдесят, — отозвалась дежурная медсестра, и в ее голосе впервые пробилось облегчение.
— Сатурация?
— Девяносто два… девяносто четыре… девяносто шесть…
— Готовьте вальпроат, — сказал я дежурной медсестре. — Если снова пойдет — интубируем.
В райбольнице мы были понемногу всем. Невролога в Морках не имелось уже лет пять, и эпистатус — затяжной, не прекращающийся приступ судорог, опасный для жизни, — автоматически становился моей головной болью.
Я отступил на шаг, позволив себе глубоко выдохнуть. Только теперь ощутил, что ладони влажные, а спина напряжена до боли. Я зыркнул на монитор: ровная, хоть и учащенная, зеленая кривая сердечного ритма прочертила экран.
Система обновила данные:
Жизнь к Петровичу потихоньку возвращалась. И слава богу.
— Ох, — облегченно вздохнула дежурная медсестра.
И тут в полной тишине, где безмолвие нарушал только тоненький писк датчиков, как гром среди ясного неба прозвучал бодрый голос Пивасика у меня из-за пазухи:
— Как быстро, мля, опали листья!
Нужно было видеть глаза медсестры! Шедевральное зрелище!
Через двадцать минут, когда Петровича перевели в палату и подключили к капельнице с противосудорожным, я вышел в коридор.
Там толпились люди. Как я понял, родственники этого мужика из деревни.
— Как он, доктор? — нервно воскликнула женщина средних лет в платке — явно или жена, или какая-то родственница.
— Жить будет, — кивнул я. — Острый приступ купирован. Теперь нужно обследование и правильное лечение. Длительное. Так что готовьтесь. Хорошо, что все-таки привезли. Еще чуть — и было бы поздно. И скажите спасибо нашим санитарам за хорошую работу.
Санитары: и старый, и молодой — при моих словах покраснели и смутились. Но я видел, что им было приятно. Работу младшего медперсонала отмечают редко.
— А что с ним вообще было, доктор? — спросила одна из женщин. — Его же трясло так жутко… Он что, мог умереть?
— У него был эпилептический статус, — сказал я. — Это когда приступ не заканчивается сам, потому что мозг как будто застревает в аварийном режиме и не может из него выйти.
— Что за режим такой? — переспросила она.
— Представьте, что в голове одновременно нажали на газ и тормоз, — пояснил я. — Нервные клетки начинают стрелять хаотично, без остановки. Из-за этого тело дергается, дыхание сбивается, а мозгу не хватает кислорода, и, если это тянется долго, он просто начинает задыхаться.
— Божечки!
— Сердце тоже страдает. Давление скачет, пульс срывается. Плюс человек может захлебнуться собственной слюной или кровью.
Я кивнул в сторону палаты.
— Поэтому такие приступы — это вам не «просто трясет», а самая настоящая угроза жизни.
Женщина вцепилась в рукав стоящего рядом мужика и испуганно спросила:
— А теперь-то что нам делать?
— Теперь главное не допускать повторов, — ответил я. — Противосудорожные препараты постоянно, обследование, контроль. Если снова «перетерпеть», как раньше, в следующий раз можем не успеть.
— Поняла… Раньше вроде нормально все было с Петровичем, потрясет да проходит. А тут, получается, чуть дуба не дал.
— Это не шутки, — сказал я. — Просто раньше везло.
— Доктор, а если у него опять дома начнется — что им делать-то? — спросил рыжий санитар.