Данир Дая – Над Злитче (страница 1)
Данир Дая
Над Злитче
Глава I. Ничего не произошло. Часть I
Я открыл глаза.
Темноту прорезал зелёный свет. Пятьдесят девять часов, одиннадцать минут.
Чувствовал себя, как при болезни: кости ломило, в глаза будто засыпали песок, а в горло – иголки.
Я откашлялся, на движение отреагировали датчики: над головой замерцала лампа, до которой мне – встать на цыпочки.
Коморка с мелким кафелем. Из интерьера пыль и пузатый телевизор на кронштейне, который светил время. Потух, как включился свет.
Сейчас в нём моё отражение: лет двадцати, с прямыми чёрными волосами, помятым больным видом, одетый в комбинезон с галстуком.
Обернулся. Справа железная дверь. Хотел встать, чтобы барабанить в неё, узнавая, какого чёрта происходит, но зашипел телевизор.
Зашипел резко, отчего я отдёрнулся, а по груди прокатилось тепло. Также резко вместо белого шума возник синий фон.
Справа-налево потёк текст:
Текст повторился несколько раз, и в конце каждого такого цикла повторялся смайлик: двоеточие, пробел, скобка.
Но вдруг, в первый и последний раз, на экране зависла фраза:
И вновь чёрное зеркало с моим возмущённым видом.
Дверь отщёлкнула и приглашающе скрипнула. Я бы не сказал, что нервничал, но машинально стал бить по большому пальцу, от указательного до мизинца.
– Время…
Слово застряло у кадыка, застыв там. Откашлялся, чтобы повторить:
– У вас время перевёрнутое.
Пустота не ответила, хоть я дал время подумать.
Снова обернулся к двери. Выбора не было. Глубокий вдох, сжатые до белых костяшек кулаки и хруст коленей.
***
Две тысячи шагов. Около двадцати минут ходьбы. Однотипный коридор без развилок превращал их в два часа.
Коридоры нуждались в капитальном ремонте: жёлтые подтёки, разбухший армстронг, битые плитки. В пазухи вгрызался резкий аммиачный запах.
Я не забивал голову лишними вопросами, вроде где я и почему: ответить себе я не мог, а переживать – впустую потратить последние силы.
Зато невольно вспоминал обрывки. Нет, конечно, не полноценные воспоминания, а какие-то бесформенные образы, ощущения и чувства, потускневшие от времени. Проще говоря, кляксы.
Среди этих клякс вспоминался ливень, барабанящий по спине чуть ли не горизонтально, и тёплая детская ладошка, сжимаемая моей мозолистой. Ноги проваливались в тину, а вслух я повторял:
– Скоро. Подожди. Сейчас.
А потом, как через склейку, блестящее поле и чистое небо, что разрезала красная линия заката. Ладошка задёргалась, привлекая меня.
– Что такое? – спрашивал, не сбавляя шаг. – Давай идти. Не останавливайся.
Я поторапливал мелкое пятнышко ростом мне по колено. И голос мой был, будто не мой: я знал голос после пробуждения, знал голос в голове.
Но не этот. Этот голос был взволнован, будто ему есть за кого бояться.
– Прошу тебя, – умолял я, не смея насильно потянуть.
Я не мог потревожить пятнышко. Мог накричать, но лишь переживая за… неё.
Вот, что я помнил о прошлом.
Дальше ничего конкретного: страх, сонливость, боли в висках и глазах. И голод. Чувство голода вспомнилось особенно блекло.
Наверно, потому что был сыт: во рту пряный привкус вместо кислого, что бывает после сна. Главное, я помню, что до пробуждения жизнь-то была, а вспомнить её совсем не могу.
Замер. Тупик. В стене углубление, в него встроенный стационарный телефон. Вдруг галстук, который до этого я считал бесполезным, засветился в узелке.
Синее мерцание, увеличивающееся при шаге вперёд, и уменьшающееся при шаге назад, точно намекало, что мне необходимо.
К тому же, выбора не оставалось.
Схватился за трубку, но не поднимал её. Палец свободной руки вкрутил в витой шнур. Но ничего не происходило. Никто не звонил.
«А должен ли?», – пролетел в голове вопрос.
Почему-то помнил, что должен. Но расслабил хват. Тут же телефон забился в конвульсиях. Стук рычага.
Я поднёс трубку к уху, услышав только треск с того конца. Мы долгое время промолчали друг другу.
– Да? – всё же я сдался первым и обозначил, что готов слушать.
Мне ответил скрипучий старческий голос:
– Господин Эм?
– Да.
Я не уверен, что меня зовут так. Меня прозвал так телевизор. Как-то выскребались из памяти имена Эмиль и Эммануил, но не Эм.
Всё же сейчас память – вещь гибкая и второстепенная. Больше хотелось выбраться.
– Рады слышать вас, – не очень был рад собеседник. – В наших обстоятельствах это сродни чуду.
– Прекрасно, – я растерялся.
– Конечно, мы в полной мере понимаем удручающее положение. Нам очень жаль, что произошла авария…
– Мне хочется выбраться, – перебил я.
– Мы понимаем, что есть некоторые проблемы с техническим состоянием комплекса, – не смутившись продолжал извиняться голос. – К тому же, накладывает отпечатки отсутствие памяти. Но уверяю вас, что на станциях ЖО вам ничего не угрожает.
– ЖО? – уточнял я. – Что значит ЖО? Я сейчас на станции ЖО? – обернулся я, чтобы понять.
– Станции Жизнеобеспечения. Нет, к сожалению, нам пришлось экстренно связаться с вами, ведь, как я уже обозначал, произошла авария. Ваша память была повреждена при транспорти…
Голос не договорил. Я ничего не спрашивал. Мы молчали, вслушиваясь в тишину. Что-то позади, хлюпающее, эхом доходило до меня, но внимательнее расслушать не удалось, ведь голос продолжил:
– Конечно, во время пути по Коридору Адаптации у вас накопилось достаточно вопросов, однако, к нашему сожалению, ответить на них мы не можем, ведь это способно травмировать ваши нейроимпульсы, повреждённые…
– Это эксперимент?
– Извините?
– Вот это всё, – я обернул указательный вокруг своей оси, глазами рыская по углам в поисках камеры. – Что это всё значит? Или это такой ад? Чистилище? – я говорил, будто в полной мере понимаю значение подобных мест. – Я должен знать, иначе сойду с ума.
– Нет-нет, что вы? – судорожно пытался успокоить меня голос. – Это не эксперимент, это не ад, всё гуманно и ради вас. Мы бы хотели назвать это… эвакуацией. Поэтому, просим вас, господин Эм, следовать нашим указаниям…
Голос вновь притих, и я с ним заодно. Галстук вместо синего мерцания засветил красным, очень тихо, но продолжительно пища.